Фигляр 2

Джудас Анастасиос

Со-мин хватает сумку, бормоча себе под нос «оммая, что за день», и идёт к выходу. Дверь особняка закрывается за ней с тяжёлым щелчком, Она замирает на секунду, глядя на звёзды, которые едва видны за городским сиянием. «Ин-хо, мичинном, — шепчет она. — Это ещё не конец. Я всё тебе выскажу».

Кабинет встречает Ин-хо как старый зверь — тяжёлым взглядом стен, запахом табака, что оседает на языке. Он стоит у двери, всё ещё в своей нелепой рубашке, мятой, будто её жевала собака, и брюках, которые кричат «я

здесь чужой». Но глаза — карий и янтарный — смотрят прямо, без тени смущения. Напротив, в кожаном кресле, Пак Гён-хо — воплощение власти, которую не нужно доказывать. Его пальцы неспешно крутят трубку, движения точные, как механизм часов, что тикают в углу.

Ин-хо оглядывает комнату. Фотографии на стенах — чёрно-белые лица, строгие костюмы, старые здания с вывесками на хангыле. История клана Пак, вырезанная в рамки. На столе — бронзовый подсвечник, коробка «Golden Grass» и конверт, лежащий так, будто он здесь главный. Ин-хо чувствует, как атмосфера давит, но уголок его рта всё равно дёргается в усмешке. «Чинча, — думает он, — отличная сцена из дорамы про чеболей».

Гён-хо набивает трубку табаком из коробки, пальцы двигаются с ленивой уверенностью. Щелчок зажигалки, огонёк вспыхивает, и дым поднимается, серый, как его взгляд. Он делает глубокую затяжку, и кабинет наполняется терпким ароматом. Ин-хо смотрит, не шевелясь, ему нравится ритуал, проделываемый старым патриархом. Ему нравится, как всё выверено, как будто сцена написана кем-то заранее, и каждый знает свою реплику. Он — исключение.

Молчание. Тяжёлое, как стол между ними. Тиканье часов. Гён-хо рассматривает Ин-хо, будто тот — пазл, который нужно собрать или сломать. Ин-хо отвечает взглядом: карий глаз — спокойный, янтарный — дерзкий, как солнечный блик на лезвии.

Наконец Гён-хо выдыхает дым и протягивает конверт. Его движение медленное, но точное и уверенное. Как у человека, который делал это жест десятки раз. Как у того, кто всегда выбирал момент.

— Читай, — голос низкий, с той властной тяжестью, что строила корпорацию Daewon Group с нуля.

Ин-хо берёт конверт. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он не торопится. Он будто бы читает не письмо, а человека напротив. Он смотрит прямо на Пака, чуть склонив голову набок, будто оценивает очередной экспонат.

— Читай, — повторяет Гён-хо, и в его тоне нет просьбы, только приказ. — Ты, я так понимаю, не в восторге, что у тебя появится опекун?

Ин-хо усмехается, и его улыбка — дерзкая, как нож, острый, но спрятанный. Он склоняет голову, театрально, почти насмешливо. Его голос — сдержанно вежлив, но в каждом слове — насмешка.

— Склоняю голову перед вашей мудростью, Гён-хо-ним, — говорит он. — Я в совершеннейшем не в восторге.

Гён-хо не реагирует. Его взгляд остаётся стальным, трубка зажата в пальцах, дым вьётся к потолку. Он кивает на конверт.

— В письме — последняя просьба моего друга, — говорит он, и голос становится тяжелее, как будто давит на плечи. — Сам понимаешь, не выполнить я не могу.

Ин-хо

смотрит на конверт, на каллиграфическую подпись — Канг Сонг-вон. Его пальцы замирают, и на секунду янтарный глаз теряет свою дерзость.

Он открывает письмо. Бумага раскрывается медленно. Почерк аккуратный. Слова простые, но будто написаны с нажимом. Каждое слово — как последнее завещание. Он читает, не пропуская ни строки. Не торопясь. Будто бы читает их впервые. И в последний раз.

— Айсси, — бормочет он себе под нос. Слишком тихо, чтобы Гён-хо услышал. Или, может, он просто делает вид, что не слышит.

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают мгновения, которые уже не вернуть.

И решение уже принято. И его не отменить.

Глава 3

Гён-хо неспешно затягивается, выпуская дым тонкой, завитой струёй, которая растворяется в воздухе, как призрачный след воспоминаний. Его взгляд — внимательный, но холодный, словно неон Каннама, когда город живёт своей тайной жизнью после полуночи. Он пытается прочесть сидящего перед ним юношу.

Докурив, Гён-хо молча подвигает к себе простую на вид, но явно старинную пепельницу и начинает аккуратно выбивать трубку. Закончив, откидывается в кресле, вновь переводит взгляд на Ин-хо. Старик явно пытается решить для себя что-то важное.

Ин-хо сидит спокойно, будто его не касаются ни табачный дым, ни тени сомнений. Руки расслаблены, взгляд прямой. Гён-хо отмечает это. Необычная смесь внутреннего спокойствия и напряжённой готовности. Он видел сотни юнцов. Видел, как они меняются, растут, ломаются или прорываются к успеху. Но этот? Этот выглядит так, будто его ничто не способно сломать или согнуть.

— Не молчи, Ин-хо. Я хочу услышать твоё видение своего вхождения в семью, — Гён-хо, придя к какому-то выводу, говорит уже более тёплым тоном.

Ин-хо молчит. Его пальцы начинают постукивать по бумажному пакету, что лежит на коленях, — влажному, мятому, как его образ. Он смотрит на Гён-хо, прищурив янтарный глаз.

«Чинча, старик, ты серьёзно? Думаешь, я мечтаю о вашем золотом ярме? Ждёшь восторженной благодарности от сопливого юнца?» — Ин-хо размышляет, сколько можно сказать. Откровенничать — и рано, и опасно. Наконец он выдыхает. Его голос — смесь иронии и усталости.

— Вхождение мне видится так, словно меня за шкирку, как щенка, вынимают из неглубокой грязной лужи и пересаживают в глубокое золотое корыто.

Пак Гён-хо с удивлением слышит явно не то, на что рассчитывал.

— Поясни. Чем тебя не устраивает новое будущее?

Ин-хо пожимает плечами.

— Вот именно этим и не устраивает. Чтобы выбраться из лужи, мне было бы достаточно выйти на берег. А чтобы выбраться из… — Ин-хо чуть не сказал «из вашего», но старик это понял, — корыта, придётся выходить за край.

— Ты говоришь красиво, — замечает Гён-хо. — Но в письме — воля покойного Канг Сонг-вона. Ни ты, ни я не можем её проигнорировать.