Филька

Меньков Никита

В город возвращались тоже с большой осторожностью: для свободного передвижения между населёнными пунктами нужна была справка, подписанная старостой или полицейским; за один пропуск бралась плата в размере трёх советских рублей, а денег на все вылазки у отряда не было.

***

Как-то Ганс спросил у Фили:

– Как думаешь, возьмут Москву немцы или нет?

– Не возьмут, - твёрдо сказал тот.
– Они ещё дале... э...

"Чуть не проговорился, - подумал Филипп.
– Он, наверное, так выпытывает, слушаю ли я сводки..."

– Не так уж и далеко, - ответил Ганс.
– Хотя нас дезинформируют, что германские войска уже чуть ли не в Сибирь ушли, но я-то

знаю, что это неправда. И мне кажется, что Москву не возьмут: русские умеют драться до последнего, уж столицу они отстоят.

Филя облегчённо вздохнул: значит, и вправду не взять врагам Москву, раз даже немец это признал.

– Ты опять играешь в войну, - сказал Ганс.
– У тебя на лице всё написано, как бы ты ни выкручивался. И приёмник у вас наверняка есть в этом госпитале, и по ночам ты где-то пропадаешь - видимо, партизанскую войну ведёшь, как и твои сверстники. Только предупреждаю тебя - брось всё это, иначе окажешься на виселице.

Филипп удивлённо смотрел на него.

– Альтман распорядился, чтобы поставили заставы на выходах из города, - продолжал Ганс. Он подвёл Филю к окну.
– Видишь ту дорогу? Она самая безопасная - там ещё не поставили часовых. Так что лучше не рискуй.

Поначалу Филя не поверил ему - решил, что Ганс хочет подставить его и выйти из воды сухим: я, мол, партизан не выдавал, они сами попались в ловушку. И поэтому не послушал его.

Но когда он снова отправился на задание, то понял, что Ганс хотел ему помочь. Пробираться к деревне стало куда опаснее: на выходах из города действительно дежурили полицаи (но на той дороге, про которую говорил Ганс, на самом деле долгое время не было часовых), были они и в деревне, и на каждой тропинке можно было наткнуться на засаду. И в каждый поход Филя шёл как в последний, понимая, что может уже не вернуться.

Однажды он пришёл в госпиталь с окровавленной рукой - возвращаясь из деревни, они с Генкой нарвались на засаду, убили двух полицаев, но Филю ранили, пуля прошла навылет. Женя промыла ему рану и забинтовала руку. Ему было не по себе от недавней стычки, было очень нехорошее ощущение, хотя он и понимал, что эти враги даже пострашнее самих оккупантов.

***

Один за другим наружу начали вылезать предатели, трусы, уклонившиеся от защиты Родины. При оккупантах была создана городская управа, и кто бы мог подумать, что один из работников музея Василий Пономарёв, с которым Филя столько общался, которого он раньше уважал, теперь переметнётся на сторону гитлеровцев и даже будет назначен бургомистром города... А Буслаев, который тоже не ушёл в своё время на фронт, теперь служил в немецкой полиции. И таких людей становилось всё больше и больше...

Полиция разместилась в Доме культуры, там же была и тюрьма. В тюрьме находились арестованные партийные деятели и советский актив, люди, отказавшиеся работать на немцев. На допросах полицаи избивали их. Полиция тесно сотрудничала с гестапо. Многих арестованных после их доставления в полицию уже больше никто не видел...

Некоторые разрушенные здания начали восстанавливать советские граждане, в том числе арестованные, пригнанные на место работ полицаями.

Историку Василию Пономарёву оккупанты дали поручение оценить оставшиеся экспонаты Новгородского музея. Он определял ценность вещи, а офицеры решали - что станет собственностью III Рейха, что достанется им самим, а что будет отдано полицейским и работникам городской управы. Экспонаты отправлялись в Германию в посылках с надписью "Сувенир из Новгорода". Многие ценности из музея в период оккупации пропали бесследно.

32.

Другие дела

Валерий Петрович ничего не говорил жене и детям про свою подпольную деятельность, но все понимали, что к чему: к нему приходили и пожилые люди, и юноши, и девушки, среди них были Женя и Даша, которых его семья знала. Они отдавали Валерию Петровичу какие-то свёртки, а он говорил им, что делать дальше.

Однажды жена спросила, что за люди к нему приходят, но Валерий Петрович промолчал: не хотел вмешивать супругу в свои дела и рисковать ею и детьми. Она всё понимала и предупреждала его, чтобы был осторожен.

– Не бойся. Меня не выдадут, - ответил он однажды.

Лекарств в больнице не хватало, и взрослые и ребята из отряда доставали их у родственников и знакомых. Женя и Даша резали на бинты простыни и даже какие-то тряпки; Филя, Гена и другие ребята отдали им для этого дела свои старые рубашки и майки. Женя через свою тётю добывала для раненых солдат мужскую одежду и обувь.

***

Сводки сообщали об отважной борьбе советской армии - пехоты, артиллерии, авиации, флота и т.д.
– против захватчиков, о тяжёлых боях на Смоленском направлении и под Одессой; о развернувшемся на оккупированных территориях партизанском движении; о самоотверженном труде работников тыла; о зверствах оккупантов на занятых территориях; говорилось также о борьбе против гитлеровцев в странах Европы.

В тайнике, сделанном Филей в квартире, хранились выписки из сводок о советских партизанах:

"Хозяевами положения во многих районах, захваченных немецко-фашистскими войсками, фактически являются партизаны. Они изматывают немцев, создают невыносимые для них условия..."

"Отважные партизаны ведут беспощадную борьбу с гитлеровскими бандитами, захватившими советские города, срывают все мероприятия фашистских властей и истребляют живую силу германской армии..."

И приводились многочисленные примеры героической борьбы партизан, сообщалось о нападениях их на гитлеровских солдат и офицеров, об уничтожении или захвате оружия, продовольствия противника и т.д.

До Донбасса немцы ещё не дошли, советские войска удерживали их западнее. Филя не спал по ночам, думал о бабушке... "Хоть бы она уехала - к моему отцу в Москву или к своей сестре в Саратов... Пусть куда-нибудь уедет..." Он постоянно говорил о своём беспокойстве матери, но та отвечала:

– Сейчас не можем уйти. Поближе к зиме отправимся к бабушке.

– Я боюсь, оккупанты и туда прорвутся, - сказал как-то Филя.
– Надо поскорее ехать к бабушке, увезти её в Москву. И Ульяша... Я ведь в письме сообщил ей, что мы поедем вместе.

– Но вдруг она не сможет уехать...

– Надо будет с её родителями поговорить... Думаю, далеко не сразу, но они согласятся уехать в эвакуацию. Тогда и она уедет. Оставлю вас в Москве, сам запишусь в ополчение или опять уйду в партизаны, а потом, если буду жив и война не кончится, пойду на фронт... Сейчас-то меня туда не возьмут...

Он был раздосадован тем, что мать так медлит, и это как-то отдалило их друг от друга, они стали меньше разговаривать друг с другом.

Ганс в те дни стал прикладываться к бутылке; они допоздна сидели с Филей на кухне и о чём-то говорили, и Мария Фёдоровна тоже не спала - прислушивалась к их разговорам. Однажды она подошла к порогу кухни и стала слушать их беседу. Ганс рассказывал её сыну о письме от матери из Бремена: она писала, что беспокоится за него и днём, и ночью - её соседи уже потеряли двоих сыновей на этой войне; что сама чувствует эту войну, живя в страхе, и желает, чтобы она поскорее закончилась.