Фирма
Шрифт:
— Ты возьми вот, как Алжир, намазюкай чего-нибудь. Авось станешь знаменитым, — смеясь, сказал он после глубокой затяжки.
— Да ты что, Леков, серьезно, что ли? Алжир ведь парит, не может быть, чтобы…
— Все может быть. Ты просто еще не въехал в наши дела. Алжир сейчас крутой мэн. У него фирма пасется — ты не видел еще?
— Нет.
— Увидишь. Я тебе серьезно говорю — мазюкай. Они, Алжир с дружками, сейчас нарасхват. То ли еще будет. Увидишь — ребята так поднимутся, что нам всем мало не покажется…
Леков говорил что-то еще, но Толик отключился — сначала он видел только
Когда Толя пришел в себя, обнаружилось, что в мастерской, кроме него и Лекова, находятся еще человек пятнадцать. Откуда они взялись, Боян понять не мог — телефона в Алжировой комнате не имелось. Видимо, направляясь сюда, Леков оставил им информацию о своем новом местопребывании.
Люди сидели на полу, на табуретках, принесенных из кухни, на диване, притиснув к спинке лежащего Толика, а Леков играл на гитаре и пел. Этих песен Боян еще не слышал — видимо, происходила премьера новой программы гениального музыканта, который писал свои произведения в огромном количестве и с фантастической скоростью.
— Круто, да? — спросил восхищенный Боян, обращаясь к сидевшей рядом девушке.
— Круто, — согласилась она. — Тише… На, дерни.
Девушка протянула Толику «пяточку» — докуренную почти до конца папиросу, остаток табака и конопли в которой был закручен умелой рукой в аккуратный серый шарик.
— Ништяк, — протянул Боян, затянувшись.
— Тише ты, новые же песни, — сказала девушка. — Не мешай.
— Слушай, — произнес Толик, не обращая внимания на предостережение. — У нас ведь магнитофон есть. Надо записать!…
— Конечно, — шепнула девушка. — Тащи…
После этого странного концерта Леков прожил в мастерской Алжира недели две. Хозяин так и не появился. Через некоторое время Викентий, зашедший попить чайку и выкурить папиросу с травкой, сказал Толику, что Алжир круто пошел в рост и снимается не где-нибудь, а в новой картине известнейшего режиссера Воробьева под странным названием «Вах!».
— Модная будет фильма, — сказал Викентий. — Этот Воробьев старается бежать в ногу со временем. Пошел в андеграунд. Ему показалось, что Алжир — главный представитель всей нашей тусовки. Ну, конечно, Костик — мастер людям мозги пудрить. Вот и замутил Воробьеву голову. Теперь он у него, у Воробьева, первый герой андеграунда, чуть ли не знамя — надо лишь поднять и нести вперед. Вот увидите, чуваки, эти двое, Воробьев и Алжир, еще станут культовыми фигурами. А мы все так в говнище и останемся.
— Да знаю я… — поморщился Леков. — Я им свою музыку предлагал. Воробьев даже послушал.
— И что? — спросил Толик.
— Не понравилось. Да он вообще в тему не въезжает. Не рубит. Сказал, слишком сложно. Цоя взял — он там петь будет. Воробьеву кич нужен, кич. Таким только с Алжиром и общаться… Тот ведь тоже шарлатан… Модник. А Воробьеву сейчас главное — в моду попасть, в струю. Ему искусство по фигу. Конъюнктурщик…
С приходом Лекова в «мастерскую» Алжира вопросы питания, «травки» и алкоголя вообще перестали существовать. Теперь по вечерам Толик не успевал отпирать дверь — гости шли нескончаемой чередой, и каждый что-то приносил — либо бутылку, либо батон,
Леков постоянно играл на своей раздолбанной, плохо строящей гитаре, а Толик пристрастился записывать его ежевечерние концерты на маленький кассетный магнитофон Алжира.
— Фиксируй, фиксируй, — говорил Леков. — Когда-нибудь разбогатеешь. Архив издашь…
— Пошел ты, — отвечал Толик, в силу их совместного проживания уже получивший молчаливое согласие Лекова на такого рода панибратство. Судя по всему, это даже нравилось разудалому музыканту. Боян иногда думал, что Леков получал удовольствие от такой жизни — словно бы рядом с ним младший брат, который утром кашку варит, пол подметает, в магазин бегает…
«Наверное, у него в семье нелады, — размышлял Толик в минуты просветления, когда его организм ненадолго очищался от алкоголя и „дури“. — Отличный парень… Если бы не был беспредельщиком, королем мог бы стать. Такие классные песни пишет…»
Мысль о «короле» понравилась Бояну, и в один из тех редких вечеров, когда они остались с Лековым вдвоем — гостей почему-то в тот день не было, — Толик, традиционно покурив и посмотрев на уснувшего на диване Лекова, взял большой кусок картона, прислонил его к стене, нашел в тумбочке тюбики с масляной краской и, обуреваемый наркотическим вдохновением, замер перед чистым листом.
Неожиданно он понял, чт? ему хочется изобразить.
Быстро, без помощи кисти, выдавливая краски из тюбиков прямо на рубчатую поверхность картона, он блестящими колбасками наметил очертания мастерской, обозначил диван, тумбочку, табуретки — все разными цветами, не обращая внимания на гамму. Потом, отбросив тюбики, слегка укрупнил линии, размазав их пальцем.
Лист картона, еще полчаса назад девственно чистый, представлял собой нечто невообразимое.
Отойдя подальше и внимательно посмотрев на свое произведение, Толик понял, что осталась одна, самая важная деталь.
На подоконнике валялась старая, истрепанная колода карт, служившая Алжиру неизвестно для каких целей — к игре он пристрастия не имел, даже наоборот, тех, кто любил играть в карты, считал жлобами и почему-то «совками».
Найдя в колоде пикового короля, Толик вдавил его в толстый слой масла в правом нижнем углу «картины». Король оказался наполовину скрыт под натекшей на карту краской. По верху, там, где преобладал красный цвет, Толик небрежно разбросал тузов, дам и валетов, а в центре, где на картине обозначались табуретки и диван, «рассадил» шестерок, семерок и остальную мелочь.
Боян отошел в сторонку, посмотрел на свое детище и, сравнив с произведениями Алжира, понял, что его работа ничуть не хуже. Толик забил еще папироску, выкурил ее и уснул…
Леков ушел через трое суток. Не сказал ни слова, хлопнул Толика по спине, взял свою гитару и, шаркая ногами, удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.
«Депресняк напал, — подумал Боян, уже искушенный в причудах творческих личностей. — Ничего. Оклемается».
Он посидел на диване, убрал со стола остатки конопли и, как выяснилось минутой позже, сделал это очень вовремя.