Фишка
Шрифт:
– Сами? Один?
– недоверчиво спросила она.
– Не беспокойтесь, все в порядке. Вы извините, у меня тут чайник кипит...
– Да-да, до свиданья, - разочарованно протянула Зойка.
– Всего хорошего, - и Димка положил трубку. "Ничего не поделаешь, иногда приходится и соврать. Она неплохая, эта Зойка, с ней вполне можно общаться. Только вот в последнее время ее взгляды просто преследуют меня. Я понимаю, все я понимаю, но к серьезным отношениям, кажется, еще не готов. Тем более, к семейной жизни. Ну вот никак не чувствую потребности, - размышлял Димка, относя посуду на кухню и ополаскивая ее.
–
Привыкший контролировать свое время Димка отметил про себя, что Ленка уйдет на шейпинг примерно через час. У него есть время продолжить увлекательное занятие.
– Ну, что тут у нас интересного, - сказал он вслух, открывая серую папку.
"БУБЛИКИ НА ТРАВЕ"
Сон повторялся с пугающей настойчивостью. Кто он, этот человек, Настя не знала. Она видела его только во сне. Одно и то же незнакомое лицо, которое приближалось в ней совсем близко. Этот человек всегда что-то говорил ей, почти кричал, но Настя не слышала, не понимала. Силясь различить хотя бы одно слово по движениям губ, она вся напрягалась, начинала метаться в постели, что-то несвязно бормотать, пока не пробуждалась...
В комнате было еще темно, но рассвет уже прокрадывался сквозь широкое окно, едва высвечивая встречающиеся на своем пути предметы, светлеющие стены, лица спящих девушек.
Настя лежала неподвижно, постепенно приходя в себя.
"Даже во сне, даже во сне, - с отчаянием думала она. - Неужели так будет всегда, всю жизнь?"
Ей стало тоскливо, захотелось плакать, но она боялась разбудить спящих соседок по комнате.
Насте шел двадцатый год. Она была тиха, застенчива, молчалива. В споры никогда не вступала, но и во всеобщем веселье оставалась безучастной, только слабо улыбалась, глядя на всех огромными серыми глазами. Задушевных подруг у нее не было, но отношения со всеми были хорошие, добрые.
Настя работала на фабрике и жила в фабричном общежитии, а по выходным ездила в деревню навестить больного отца.
Лежа в седеющей темноте с широко раскрытыми глазами, Настя вдруг уловила теплый хлебный запах. Пахли бублики, которые она еще с вечера купила для отца и положила на тумбочку рядом с кроватью. Она осторожно привстала, взяла один и с наслаждением, словно это был цветок, стала вдыхать такой родной, с детства любимый запах. Он всегда почему-то напоминал ей именно детство, далекие счастливые дни. Она ясно видела перед собой и дом, и лес, и поле, и навеки оставшуюся молодой мать. Ей слышался почти забытый шелест листвы, шепот сосен, шуршанье травы под босыми ногами и звон ребячьих голосов над озером.
Так и уснула Настя с улыбкой на губах, крепко сжимая в руке душистый золотой бублик...
Беда случилась, когда Насте шел восьмой год. В знойный и душный июльский день косили они с матерью траву на лугу. Косила, конечно, мать, а Настя сгребала пахнувшую свежестью зелень и охапками накладывала ее на телегу. Грозу принес невесть откуда налетевший ветер. Крупные прохладные капли тяжело посыпались с помрачневшего вдруг неба. Мать и дочь с визгом и смехом бросились под единственный на лугу раскидистый дуб.
Все произошло мгновенно.
Когда Настя очнулась, она увидела возле себя неподвижно лежавшую мать с почерневшим
Не сразу поняла тогда Настя, что эта единственная молния, сверкнувшая в тот день над лугом, убила ее мать, а Настю лишила слуха.
Но речь у Насти сохранилась, и отец, не теряя надежды, бросился с мольбами к докторам. Однако сделать так ничего и не удалось. Слух упорно не возвращался, хотя все специалисты в один голос твердили, что слуховой аппарат у девочки не поврежден.
Настя же тем временем научилась хорошо понимать речь людей по движениям губ, мимике, жестам, и общение с родными и знакомыми давалось ей не слишком трудно, но, тем не менее, она остро чувствовала свою неполноценность, особенно с незнакомыми, тяготилась этим и часто становилась вдруг замкнутой и неразговорчивой.
Как-то, спустя почти три года после несчастья, отец приехал домой на грузовой машине с высокой плотной женщиной, на голове которой красовалась затейливо уложенная копна рыжих волос.
– Вот, дочка, - немного смущаясь и растягивая слова, сказал он, - это тетя Валя. Она теперь будет жить с нами. Ты как, согласна?
Настя молчала, угрюмо рассматривая женщину, но та твердыми шагами подошла к девочке, чмокнула ее в щеку пухлыми, ярко накрашенными губами и, ни слова не говоря, стала выгружать из машины многочисленные узлы. Так в их доме поселилась Валентина.
Отец работал тогда шофером на молокозаводе, и Валентина там же. Настя мало их видела и долго не могла определить своего отношения к новому члену семьи. Валентина не была злой или доброй, крикливой или тихой. Она не была ленивой, но и не стремилась показать себя хорошей хозяйкой. Однако в доме с ней стало чище, на столе не переводились пироги с разными вкусными начинками, да и отец с Настей были ухожены. Нельзя было сказать, что Настя полюбила Валентину, но она к ней притерпелась, свыклась с ней, как с чем-то неизбежным в жизни. И все же после окончания школы не пожелала остаться с отцом и его женой, а надумала уехать в город, работать на фабрике. Так поступали многие их девушки, правда, почти все возвращались обратно.
– Хорошо там, - говорили они, - жить можно, даже общежитие дают - люди-то всегда требуются. И работа ничего, если бы не грохот.
– Ну, мне-то шум не помеха, - с горькой усмешкой говорила Настя.
А через год после ее отъезда отец попал в аварию. Руки-ноги, как говорится, целы, но после сильного сотрясения мозга работать шофером больше не смог. Он как-то сник, ушел в себя, постарел, голову его покрыла седина, и Настя вдруг ощутила, насколько он дорог ей. Она испытывала неведомую прежде жалость к этому родному человеку, такому сильному и подвижному раньше и настолько слабому, тихому и больному теперь. Старалась чаще навещать его, привозила из города любимые им лакомства и даже рада была Валентине и благодарна ей за то, что она с таким терпением и любовью ухаживает за ее отцом.
А сон повторялся с пугающей настойчивостью. Настя не знала кто этот человек, она никогда его не встречала, видела только во сне и уже узнавала его. Одно и то же лицо, которое было совсем близко. Незнакомец что-то говорил ей, почти кричал, но Настя не слышала, не понимала. Силясь различить хотя бы одно слово по движениям губ, она вся напрягалась, начинала метаться в постели, что-то несвязно бормотать, пока не просыпалась.
В распахнутое настежь окно вовсю светило утреннее солнце. Девушки уже сидели за столом и неторопливо завтракали. Настя улыбнулась им.