Фланкер

Эмар Густав

— Кто в этом сомневается? — воскликнула вдруг игуменья, привскочив в своем кресле и устремив взгляд ехидны на бедного ребенка.

— Никто, сударыня, никто! — прошептала девушка, с ужасом отступая.

— Не ты ли присутствовала со всеми сестрами на ее похоронах? — продолжала игуменья с ужасным ударением. — Не слыхала ты разве молитв, произнесенных над ее гробом?

— Это правда, мать моя.

— Ты не видела разве, как тело ее было опущено в склеп и как был надвинут надгробный камень, который откроет

только ангел

божественного правосудия в день последнего суда? Скажи, не была ты разве при этой печальной и ужасной церемонии?! Осмелишься ли ты предполагать, что все это было не так и что она еще жива, это негодное создание, которое Бог в гневе своем мгновенно поразил, чтобы она служила примером для тех, кого сатана побуждает к возмущению.

— Простите, святая мать, простите! Я видела то, что вы говорите, я присутствовала при ее похоронах. Да, сомнений быть не может, бедная донья Лаура умерла!

Произнеся эти последние слова, девушка не могла удержать слез.

Игуменья подозрительно поглядела на нее.

— Хорошо, — сказала она, — уйди; но повторяю, берегись! Я знаю, что и в твой ум проник дух возмущения, я буду наблюдать за тобой.

Девушка почтительно поклонилась и повернулась, чтобы исполнить приказ игуменьи.

Вдруг раздался ужасный шум; крики, угрозы разносились по коридорам. Послышался быстро приближающийся топот беспорядочно бегущей толпы.

— Что это значит? — с ужасом воскликнула игуменья. — Отчего такой шум?

Она в волнении неверным шагом пошла к дверям, в которые уже нетерпеливо стучались.

— Боже мой, Боже! — прошептала послушница, устремляя молящий взор на статую Святой Девы, лучезарный лик которой, казалось, улыбался ей. — Не освободители ли это?

Возвратимся теперь к дону Торрибио, который отправился к монастырю вслед за своими товарищами.

Вся его шайка собралась под стенами монастыря.

По дороге разбойники, чтобы не встретить помех со стороны полицейских, того, который попадался им, спокойно связывали и вели за собой до встречи с другим. Благодаря этой проделке они беспрепятственно достигли монастыря, ведя с собой двенадцать скрученных пленных полицейских.

Подойдя к монастырю, дон Торрибио приказал уложить их на землю у стены друг на друга.

Потом, вынув из кармана бархатную полумаску, он надел ее на глаза. Все его товарищи сделали то же самое. Подойдя к развалившемуся домику, стоявшему неподалеку от них, дон Торрибио плечом выставил дверь. Хозяин развалины выбежал на улицу испуганный, полуодетый. Увидев у своей лачуги толпу людей в масках, несчастный с ужасом отступил.

Дон Торрибио торопился и потому пошел прямо к цели.

— Доброй ночи, тио Саладо, рад видеть тебя в добром здравии, — сказал он.

Тот отвечал, сам не понимая даже, что говорит:

— Благодарю вас, кабальеро, вы так добры.

— Хорошо, торопись, надень плащ и иди с нами.

— Я? С вами? — с ужасом переспросил Саладо.

— Да,

ты.

— Но на что я вам нужен?

— Я скажу тебе: беру тебя с собой затем, что знаю, что ты очень уважаем в монастыре и имеешь свободный пропуск в него во всякое время.

— Боже мой! Как можно, кабальеро! — воскликнул несчастный.

— Без возражений, торопись — или я немедленно всажу тебе пулю в лоб.

Глухой стон вырвался из груди несчастного Саладо; он оглядел всех замаскированных отчаянным взглядом и был вынужден повиноваться.

От домика старика до монастыря было всего несколько шагов, дон Торрибио обратился к пленнику, полумертвому от страха:

— Слушай, приятель, вот мы и пришли, открой нам теперь двери.

— Но, ради неба, — воскликнул старик, еще пытаясь сопротивляться, — как я могу это сделать? Подумайте, я не имею никаких средств к тому…

— Слушай, — сказал повелительно дон Торрибио, — ты понимаешь, что у меня нет времени спорить с тобой. Или ты проводишь нас в монастырь и получаешь этот кошелек со всем, что в нем есть, или, если не хочешь провести нас, — добавил он, спокойно вынимая из-за пояса пистолет, — я тотчас раздроблю тебе голову!

Холодный пот выступил на висках у старца; он очень хорошо знал разбойников своей родины, чтобы сомневаться в исполнении их обещания.

— Ну что же! Решился ли ты? — спросил дон Торрибио, взводя курок пистолета.

— Погодите, кабальеро, не шутите этим, я попробую.

— Чтобы вернее удалось, вот тебе кошелек, — сказал дон Торрибио.

Старик с неимоверной радостью схватил его и медленно направился к двери в монастырской стене, раздумывая, каким бы образом он мог честно заработать подаренную сумму без личного риска — задача, которую, признаемся, нелегко было разрешить.

ГЛАВА VIII. Темная история (окончание)

Старик наконец решился. Вдруг счастливая мысль мелькнула у него в голове, и с лукавой улыбкой он приподнял молот, чтобы стукнуть в дверь. В ту минуту, когда он хотел опустить его, дон Торрибио удержал его руку.

— Что такое? — спросил Саладо.

— Одиннадцать часов давно уже пробило, все спят или должны уже спать в монастыре, не лучше ли испробовать другое какое средство?

— Вы ошибаетесь, кабальеро, — ответил старик, — привратница не спит.

— Ты уверен?

— Еще бы! — уверенно сказал старик, уже составивший план действий и боявшийся теперь, чтобы этот человек не изменил своих намерений и не вздумал взять деньги обратно. — Монастырь Бернардинок открыт и днем и ночью для тех, кто идет в него за лекарствами. Предоставьте действовать мне.

— Делай как знаешь, — ответил начальник шайки, отпуская его руку.

Саладо не заставил повторять разрешения, он поспешил опустить тяжелый молот, громко стукнувший по медному гвоздю. Дон Торрибио с товарищами плотно прижались к стене.