Флатус
Шрифт:
– Кхм, – Чудновский поперхнулся и взял себя в руки. – Итак, Ваш случай мне уже описали, но я хотел бы задать пару вопросов, если Вы не против?
Пострадавшая кивнула.
– Начнем. Как Вы спали? В каком положении?
– Лежала на левом боку.
Я быстро достал из своего портфеля толстый журнал и принялся записывать показания женщины.
– Вы знали, что в городе орудует маньяк? – продолжил Алексей Николаевич.
– Знала, – как гимназистка на экзамене, выпалила пострадавшая, робко кивнув головой.
– Почему же Вы не позаботились о своей безопасности? Ведь Вы в курсе, что жертвы маньяка преимущественно из бедных районов,
– Господин полицмейстер! – громко перебил я Алексея Николаевича. – Служебная тайна!
Глаза Чудновского быстро забегали, когда он осознал, что чуть не проговорился о ходе следствия.
– О чем это я? – собравшись, продолжил он. – Почему Вы не подумали о своей безопасности?
– Мне казалось, что обойдется, господин полицейский, – После этих слов женщина была готова начать рыдать, но быстро смахнула выступившие в уголках глаз слезы, глубоко вдохнула и продолжила смотреть на Алексея Николаевича.
– Опишите мне преступника, если запомнили его.
– Толком я его и не рассмотрела. Был в черном пальто, в руке бумажный пакет и… этот запах…
– Да, пахнет тут не очень, – улыбнулся Чудновский, считая, что женщина ударилась в уничижительную самоиронию, которая присуща беднякам в беседе с уважаемыми господами.
– Я про запах преступника. От него пахло вареным чесноком…
Алексей Николаевич изменился в лице. Как это часто бывало в моменты его раздумий, он начал пялиться куда-то вдаль, пробивая взглядом все на своем пути. Он принялся важно накручивать кончик своих усов, позабыв об окружающих. Пару минут мы провели в неловкой тишине. И тут, словно сильный разряд тока, мне в голову пришла мысль. На гениальное заключение она не тянула, но могла значительно продвинуть ход следствия о таинственном маньяке.
– Алексей Николаевич, – я подошел к полицмейстеру и тихо шепнул ему на ухо: – Это коммунисты…
Чудновский начал медленно кивать головой, до конца не покинув чертоги своего разума, но вдруг, словно мокрый петух, встрепенулся.
– При чем тут они, Какушкин? – в его голосе я услышал нотки гнева.
– Из столицы часто приходят сводки о подпольных организациях коммунистов. Есть некоторые признаки, схожие с нашим делом: пальто, запах чеснока…
– И это все? А бумажные пакеты? В сводках они были?
– Э…ну… – я замялся. – Нет, но, может быть, это отличительная черта именно нашего региона? Может, они используют пакеты для…
– Глупости, Какушкин! – раздражительно рявкнул полицмейстер и встал с кровати. – Городовой! Какие-нибудь улики нашел?
Городовой Просаков, все это время смирно стоявший у входа в помещение, уверенным строевым шагом подошел к Чудновскому и протянул ему кусок бумажного пакета.
– Этот фрагмент болтался на спинке кровати, товарищ полицмейстер! – громко ответил городовой и, развернувшись, вновь зашагал к своему месту.
Чудновский внимательно осмотрел бумажный лоскут и поднес к носу. Он сильно вдохнул его запах, словно это была душистая роза из царского сада. Я долго не мог понять, для чего полицмейстер это делает, но в этот момент он неожиданно протянул его мне и попросил сделать то же самое. Я замялся, робко посмотрел на женщину, наблюдавшую за всем этим с нескрываемым интересом, и повиновался просьбе Алексея Николаевича. В нос ударил резкий запах общественного туалета и меня стошнило.
– И я о том же, Какушкин, – интригующе произнес полицмейстер. – Тут дело принимает
Сквозь рвотные порывы я не мог понять, к чему ведет Алексей Николаевич.
– Запах, Какушкин, запах! – продолжал Алексей Николаевич. – Те пакеты тоже источали туалетное амбре. А если мы возьмем во внимание, что каждая из жертв маньяка умерла случайно, без признаков борьбы или насилия, то можно сделать вывод, что преступнику нужны были не они, а то, что в них…
– Вы это к чему ведете, господин полицмейстер? – вытирая рот, недоуменно спросил я.
– Ему нужен был их флатус, Какушкин!
Флатус, значит… Чудновский хоть и обладал детским интеллектом, но, чтобы рассуждать в таких категориях, было необходимо отбросить все рациональное и отказаться от привилегии человека, которой нас наградила природа. Привилегией мыслить. Версия с коммунистами казалась мне реалистичней. В ней хотя бы имелось зерно адекватности, какая-то твердая почва из аргументов, а не надуманные факты. В какой реальности можно предположить, что человеку, хоть и преступнику, понадобится воровать кишечные газы своих жертв? Впервые с начала совместной работы с Чудновским у меня появилось желание дать ему пощечину.
– Возмутительно, Алексей Николаевич, – ответил я. – Вы издеваетесь над жертвами ужасных преступлений! Вы это понимаете?
Чудновский невозмутимо смотрел на меня, накручивая кончик своего уса. Мне хотелось думать, что он меня слушал, а не летал в своих размышлениях.
– Ну Вы-то что молчите, Зинаида?! – обратился я к женщине. – Разве вас это не оскорбляет?!
Потерпевшая робко посмотрела на меня, а потом на Чудновского. Ее взгляд выражал уважение, которым она прониклась к полицмейстеру после того, как тот выдвинул свою версию. Алексей Николаевич, не разворачивая торс, одобрительно посмотрел на женщину. Неужели она в это поверила? Это все было похоже на третьесортный спектакль, которые дают шуты в цирке. Я все ждал, когда Чудновский засмеется или скажет, что просто пошутил. Но он был серьезен.
Я почувствовал легкий жар и понял, что начинаю краснеть. Не контролируя себя, я сжал кулаки и хотел было кинуть в Алексея Николаевича журнал, корешок которого промялся под давлением моих пальцев, но совершенно неожиданно на улице раздался дикий мужской крик. Накал страстей между мной и Чудновским, – хотя я сомневаюсь, что тот вообще осознавал, что между нами повисло напряжение, – резко спал. Мы выбежали на улицу. Возле повозки патрульного экипажа, который привез нас на место преступления, лежал полицейский кучер. Он лежал со спущенными штанами и громко плакал. Чудновский тут же побежал поднимать его с земли, но, словно пес, почуявший запах дичи, остановился на месте в двух шагах от пострадавшего. Меня возмутило его безразличие к кучеру, и я подобежал к повозке, чтобы помочь бедолаге встать. Взяв его под руки, резкий запах флатуса с легкой примесью вареного чеснока, окутавший кучера, ударил мне в нос. И я понял, почему остановился Чудновский. Поставив кучера на ноги, я подошел к полицмейстеру. Он с острым прищуром смотрел на крышу соседнего здания, которую едва касался свет фонарного столба. Глаза Чудновского не бегали. Он, словно хищник, впивался взором в свою жертву. Поначалу я видел на крыше лишь едва различимый силуэт флюгеля и решил, что Алексей Николаевич спутал его с фигурой преступника. Но вдруг на освещенный участок крыши вышел человек в черном пальто. В руках он держал раздувшийся бумажный пакет.