Флора и фауна
Шрифт:
Ладно, долой плохое настроение — работай, детка, ставка теперь жизнь. Снимай броню Лейтенанта, лезь в душу и бери ее в свои руки. Тогда он твоим будет.
— Как все же хорошо, что мне послали тебя, а не желторотого птенца. В нашей работе главное, чтоб рядом был человек, на которого можно положиться. Сколько дел срывается, людей гибнет именно из-за гнилого звена. А с тобой кашу можно сварить, я сразу поняла: не предашь, не струсишь.
Лейтенант напряженно смотрел на дорогу, и это мне не понравилось: либо он не верит тому, что говорю. Это не мудрено. Либо
— Хуже нет, когда уверен в плече товарища, а оно хлипкое и о себе лишь печется. Тогда чуть трудности, ни помощи не будет, ни поддержки. Сам утонет, тебя утопит, если еще в спину нож от своего же не получишь. Страшно, Иван. Ты меня стервой назвал — а как, будь я другой, выжить? Своих людей, раз два и обчелся, остальные ширпотреб, зверье. Им что предать, что подставить — только заплати.
Мужчина хмурился, видно, по больному ему ездила. Прекрасно.
— Ты в горячих точках воевал, не понаслышке о продажных знаешь, и как слабаки подставляют, тоже. Как не остервенеть, не осатанеть? Тебе, мужчине, а я — женщина…
— Красивая.
— По-твоему, это достоинство? Недостаток. Проклятье, если хочешь. Только внешность и воспринимают, а что у нее душа есть, которая болит, которая устала от этой грязи, — нет. Я кто для них? Кукла…
Вздохнула и отвернулась, пряча глаза: думай, Лейтенант, думай.
— Долго речь учила? — спросил тихо минут через пять.
Я с тоской посмотрела на него, взгляд мой был прямым и искренним. Потом появилось укоризненная растерянность, а кривая усмешка довершила дело.
— Думай, как хочешь. Мне показалось, ты свой. Извини, попуталась, — бросила тихо и отвернулась. И была уверена — проняло.
Он молчал до самого дома гражданки Симаковой. Остановился за углом и перехватил меня за руку, когда я уже вылезла из машины и пошла.
— Больше время на меня не трать и обаяние свое гнилое тоже. Я ведь все о тебе знаю. Все, — процедил с нехорошим прищуром.
Я грустно улыбнулась, с жалостью глянув на него — и была в том искренна:
— Дурачок. Никто ничего обо мне не знает. А для досье я тебе столько ролей сыграю, что ты и обхохочешься, и урыдаешься. Но узнаешь ли меня? — и качнулась к нему, заглядывая в глаза. — Ты ведь тоже свое при себе держишь. Должна же хоть душа принадлежать только тебе, а не сдаваться в аренду на нужды зверья… как твоя жизнь и твое тело.
Вырвала руку и поцокала каблучками к дому, не оборачиваясь. И знала точно — Иван смотрит мне в спину и пытается что-то решить для себя. Решай, думай — пищи для размышления достаточно. Это переваришь, еще подкину. Так шаг за шагом, слово за словом ты будешь моим.
И не бойся, я предаю лишь предателей.
Главное, чтоб ты Иваном остался, а не Иудой оказался. Тогда поладим. Может, ты из моей стаи?
Помечтай, детка, помечтай… две минуты до подъезда.
Ржавая железная дверь изначально не знала о краске и обивке и выглядела устрашающе убого. Но мне за ней недолго жить.
Я нажала кнопку звонка
Дверь открыла черноглазая короткостриженная брюнетка, тогда как на паспортном фото она была длинноволосой шатенкой и выглядела более женственно. Что с нами делают амбиции и салоны красоты?
— Чего? — нахмурилась, окинув меня недобрым взглядом с ног до головы.
— Здравствуйте, — проблеяла я, пытаясь вызвать смущенный румянец на щеках. — Я по объявлению о сдаче комнаты.
— А-а-а, — протянула женщина. Подумала, взвешивая стоимость моего наряда и сумки, потом произвела фейсконтроль и бросила безапелляционно: — Триста долларов в месяц.
— Ой, — испугалась я, внутренне усмехнувшись — ничего у вас, тетенька, аппетит. — Мне на десять дней только. Я к родственникам приехала, а они в Адлер улетели, только через две недели вернутся. У меня билеты на самолет только на семнадцатое. И не меняют, — принялась тараторить, умоляя взглядом: ну, глянь на меня, несчастную студенточку — откуда у меня такие денежки? Прогонишь, что со мной будет?
— Сто, — поджала та губы, изображая непреклонность. — За десять дней.
— Да-а?… Ну, что ж… Хорошо, я согласна. Знаете, я на вокзале сегодня ночевала — в гостинице отчего-то мест нет… Ужас. Я больше не хочу.
— Оно понятно, — смилостивилась Симакова и шире распахнула дверь, решившись, наконец, впустить меня. — Документы покажь.
— А? Да, конечно. И деньги я сразу заплачу. Не люблю быть должной.
Бухнула сумку на пол в довольно чистой прихожей и спешно полезла в дамскую сумочку. Протянула застывшей в ожидании Симаковой паспорт и стодолларовую купюру.
Деньги женщина изучала дольше, чем мой документ. Помяла, погладила, на свет бумажку выставила, водяные знаки изучила и, видно, как-то сразу душой к лику Франклина прикипела. Помялась, покрутилась и кивнула:
— Ладно, оставайся, — подошла к одной из трех дверей и сняла ключ с гвоздика. — Вот. Эта комната твоя, — отперла дверь, впуская меня в довольно неуютное помещение, словно в другой век. Судя по обоям и интерьеру, здесь жили ссыльные декабристы и с тех пор, как они умерли, комнату использовали строго, как музей.
— Предупреждаю, чтоб мужиков не водила, сильно не шумела и порядок соблюдала. Приеду, увижу разгром — оштрафую. А паспорт я заберу, на всякий случай…
— Постойте, тетя, — растерялась я, а мысленно рассмеялась — нужен он мне, как и ты. — Как же мне без паспорта? Куда уедете? Как?
— Вот так! Я как раз семнадцатого прилечу, посмотрю, все ли на месте. А то, может, ты воровка.
— Да нет, тетя…
— Все, не нравится, уходи. Мне уже бежать надо, некогда тут с тобой.
— Нет, я согласна, но у меня тоже самолет. Если ваш опоздает, мне вовсе не улететь потом будет…
— Я позванивать буду. Соседке о тебе скажу, чтоб присмотрела — она женщина правильная. Ей паспорт твой и оставлю. Коли все нормально — отдаст, а нет, извини. Меня дождешься.
— Но это…
— Согласная или нет?