Флот вторжения
Шрифт:
Взрывы удалялись в направлении деревни. Лю доплыла до берега и снова выползла наружу. Она машинально подняла полотенце и двинулась домой, вознося молитвы Будде о том, чтобы ее дом уцелел.
Поля были усеяны воронками взрывов. Возле воронок, то здесь то там, валялись тела убитых мужчин и женщин, искалеченные и скрючившиеся в предсмертных судорогах. Лю увидела, что грунтовая дорога осталась нетронутой — бомбардировщики сохранили ее для продвижения японской армии.
Лю захотелось курить. В кармане у нее лежала пачка сигарет, но они промокли. Вода стекала с волос прямо в глаза. Однако увидев столбы дыма, поднимавшиеся
Когда Лю добежала до центральной площади деревни, собравшиеся там люди разом повернули к ней головы. Даже посреди случившейся беды она тут же подумала о том, как плотно мокрая одежда прилипла к ее телу, и Лю стало не по себе. Маленькие бугорки ее сосков отчетливо выделялись под тканью. «Плата за созерцание женского тела» — так китайцы называют посещение шлюхи. Вспомнив об этом, Лю покраснела.
Однако в неразберихе, царившей после воздушного налета японцев, ее тело никого не волновало. Странно, что некоторые жители деревни вместо того, чтобы испугаться, как то было с Лю, веселились, словно на празднике.
Лю хотелось быстрее оказаться дома, рядом с мужем и сынишкой, но она не удержалась, спросила у оказавшегося неподалеку деревенского портного:
— Старец Сунь, скажи, у нас что, все вдруг сошли с ума?
— Вовсе нет! — крикнул ей в ответ старик. — Знаешь, куда угодили бомбы восточных дьяволов? — Почти беззубый рот портного расплылся в широкой улыбке — Едва ли не все бомбы попали в ямень.
— В ямень? — удивилась Лю и тоже улыбнулась: — О, какая жалость!
Окруженный стенами, ямень был резиденцией главы округа; там же размещались тюрьма и суд. Тан Вэнь Лань был известный взяточник, наравне со своими чиновниками, секретарями и слугами.
— Я вот думаю, не сходить ли домой и не нарядиться в белое по случаю похорон тана? — сказал старец Сунь.
— Он мертв?! — воскликнула Лю. — Я думала, что такой злой человек, как он, будет жить вечно.
— Он мертв! — с радостью подтвердил портной. — И дух смерти прямо сейчас несет его в мир иной. Одна бомба угодила прямо в кабинет, где он брал взятки. Больше никто не будет нить нашу кровь!
Но Юм Минь, местный лекарь, был настроен не столь оптимистично:
— Подожди, вот появятся японцы и натворят такого, что покойничек покажется щедрым, как сказочный принц, Тан хоть оставлял нам немного риса, чтобы мы дотянули до следующего года. Японцы заберут себе все. Им наплевать, живы мы или сдохли.
Каким бы плохим ни было правительство Чан Кайши [10] , в деревнях, захваченных японцами, жилось еще хуже.
— Может, нам стоит бежать отсюда? — спросила Лю.
10
Чан Кайши (Цзян Цзеши) (1887–1975) — с 1927 года глава гоминдановского режима, свергнутого в результате Народной революции в Китае в 1949 году с остатками войск бежал на остров Тайвань, где закрепился при поддержке США.
— Крестьянин без своего клочка земли — ничто, — ответил ей старец Сунь. — Если уж мне суждено голодать, то я, скорее предпочту голодать дома, чем где-нибудь на дороге, вдали от могил моих предков.
Несколько односельчан согласились
— А если существует выбор между тем, чтобы остаться в живых на дороге, и смертью возле могил твоих предков? Что тогда, старец Сунь?
Пока эти двое спорили, Лю Хань поспешила к своему дому.
Ямень являл собой груду дымящихся развалин, и его стены были снесены в нескольких местах, словно по ним ударил какой-то великан. Сломанный флагшток торчал, как прут веника. Тут же валялся изодранный гоминдановский [11] флаг: белая звезда в голубом круге на красном полотнище.
11
Гоминьдан — политическая партия в Китае. Создана в 1912 году, до 1927 года играла прогрессивную роль, затем превратилась в правящую буржуазно-помещичью партию, связанную с иностранным империализмом. Власть гоминьдана была свергнута китайским народом в 1949 году.
Сквозь дыру в пробитой стене Лю Хань заглянула внутрь. Если глава округа находился здесь, когда упала бомба, старец Сунь был прав, считая его погибшим. От здания не осталось ничего, кроме воронки в земле и сорванной с крыши соломы.
Другая бомба упала на тюрьму. Какими бы ни были преступления, которые совершили находившиеся там узники, все они получили «высшую меру». Жители деревни уже спешили к яменю, расчищая, где возможно, завалы и извлекая погибших. Тошнотворный запах крови соперничал с запахами дыма и развороченной земли. Лю Хань вздрогнула, представив, что сейчас односельчане могли бы вдыхать запах и ее крови.
Дом: Лю Хань стоял в двух кварталах от яменя. Лю увидела поднимавшийся оттуда дым, но не придала этому значения — никто не верит в возможность того, что несчастье произойдет с ним самим или его близкими, даже когда вокруг царит смерть.
Когда Лю завернула за угол и увидела там, где стоял дом, воронку от бомбы, то не поверила своим глазам. Здесь уцелело еще меньше, чем на месте кабинета главы округа.
«У меня нет дома», — Лю понадобилось немало времени, чтобы осознать это. Она опустила голову, не представляя, что теперь делать.
Возле ее левой ноги валялось что-то маленькое и грязное. Она узнала, что это такое, и осознание пришло к ней так же медленно, как и мысль об утраченном доме. На земле лежала рука ее сынишки. Больше от малыша ничего не осталось.
Лю наклонилась и взяла ее так, словно брала за руку живого сына. Рука все еще была теплой, и женщина ощутила это. Лю услышала громкий крик и не сразу поняла, что крик вырвался из ее собственного горла. Крик продолжался помимо ее воли: когда она попробовала остановить его, то обнаружила, что не в состоянии это сделать.
Но вскоре крик перестал быть единственным звуком в мире Лю, туда прорвался новый шум. Раздалось бодрое «поп-поп-поп», словно кто-то дергал за нитки хлопушек. Только это были не звуки увеселительных хлопушек, а винтовочные выстрелы.
К деревне приближались японские солдаты.
На станции слежения в Дувре Дэвид Гольдфарб смотрел на зеленое мерцание радарного экрана, ожидая появления роя движущихся пятен, которое означало бы возвращение армады британских бомбардировщиков. Он повернулся к своему напарнику, сидевшему рядом.