Фолкнер
Шрифт:
Так в рассуждениях Гэвина Стивенса возникает еще одна тема — тема бездуховности жизни американского народа, тема отрицания существа этого потребительского общества. Человек, утверждает Стивенс, старается быть правым, "когда те, кто использует его для собственного возвеличения и усиления своей власти, оставляют его в покое. Жалость, справедливость, совестливость — ведь это вера в нечто большее, чем в божественность отдельного человека (мы в Америке превратили это в национальный культ утробы, когда человек не чувствует долга перед своей душой, потому что он может обойтись бездуши, перед которой чувствуют долг,
Примечательно, что эту критику американского общества Фолкнер относит главным образом к Северу. Трудно отделаться от впечатления, что, когда Чик Мэллисон думает о Севере как о чужой стране, то в какой-то мере, эмоционально во всяком случае, Фолкнер наделяет его своими собственными ощущениями, — "Север, не просто север, а Север с большой буквы, чужой, запредельный, не географическая местность, а эмоциональное представление, характер, с которым всегда надо быть — он впитал это с молоком матери — настороже, начеку, не бояться нисколько и теперь уже, в сущности, не ненавидеть, а просто иной раз даже скучливо и даже не совсем искренне не подчиняться".
В этом душевном конфликте, раздирающем Чика Мэл-лисона, конфликте между неприятием всего того ненавистного и страшного, с чем он столкнулся на своем родном Юге, и зовом крови, зовом родной земли, нельзя не разглядеть противоречия, мучившие самого Фолкнера. Недаром, когда Фолкнера однажды спросили, любит ли он Юг, писатель ответил: "Я люблю его и ненавижу. Некоторые явления там я вообще не приемлю, но я там родился, там мой дом".
Эта противоречивая формула становится решающей и для его героя, Чика Мэллисона. После того как он готов был отречься от своих сограждан, отмежеваться, проклясть это наследие прошлого, Чик в результате приходит примерно к такой же позиции, какая была сформулирована Фолкнером.
Думая о своих земляках, Чик Мэллисон испытывал "яростное желание, чтобы они были безупречны, потому что они для него свои и он для них свой, эта лютая нетерпимость к чему бы то ни было, хоть на единую кроху, на йоту нарушающему абсолютную безупречность, эта лютая, почти инстинктивная потребность вскочить, броситься, защитить их от кого бы то ни было всегда, всюду, а уж бичевать — так самому, без пощады, потому что они свои, кровные, и он ничего другого не хочет, как стоять с ними непреложно, непоколебимо; пусть срам, если не избежать срама, пусть искупление, а искупление неизбежно, но самое важное — чтобы это было единое, непреложное, неуязвимое, стойкое одно: один народ, одно сердце, одна земля".
Позиция сложная, противоречивая, но в ней, наверное, нужно выделить и подчеркнуть слова о бичевании, о неприятии темных сторон жизни Юга и решимости бороться с ними. Недаром Гэвин Стивенс говорит Чику:
"Есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть. Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть. Несправедливость, унижение, бесчестие, позор. Все равно, как бы ты ни был юн или стар. Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке. Просто не позволять себе их терпеть".
Новый роман писался стремительно — уже в апреле Фолкнер сообщал Хаасу, что высылает рукопись. В издательстве роман приняли восторженно и немедленно запустили в работу.
А сам автор в это время увлекся строительством на озере Сардис вместе со своим другом полковником
В июле пришло приятное известие — студия «Метро-Голдвин-Майер» купила у издательства "Рэндом хауз" за 50 тысяч долларов право экранизации "Осквернителя праха". 40 тысяч долларов из этой суммы причитались автору. В Роуан-Ок был устроен семейный праздник. Один из знакомых зашел в этот день поздравить Фолкнера с успехом и застал его босым и ужасно веселым. "Человек, которому удалось продать свою книгу Голливуду за 50 тысяч долларов, — гордо заявил Фолкнер, — имеет право выпить и танцевать босиком".
В сентябре "Осквернитель праха" уже продавался в книжных магазинах. Критика не замедлила откликнуться на новую книгу. Правда, на этот раз в романе была затронута столь животрепещущая тема, что отклики прессы больше касались политических проблем, чем литературных достоинств книги. Малькольм Каули в "Ныо рипаблик" высоко оценил роман и писал: "Трагедия интеллигентных южан, вроде Фолкнера, в том, что два их убеждения — в равенство людей и в независимость Юга — вступают теперь в яростное противоречие".
В октябре, когда Фолкнер приезжал в Нью-Йорк, они встретились с Каули, и Фолкнер сказал ему: "Стивенс говорит в романе не от имени автора, а от имени лучших представителей либеральных южан, он выражает их отношение к неграм. Если бы расовые проблемы предоставили решать детям, они были бы очень скоро разрешены".
Между тем консерваторы на Юге, и, в частности, в его родном Миссисипи, обрушились на Фолкнера, обвиняя писателя в пропаганде радикальных взглядов на расовую проблему.
В ноябре 1948 года Фолкнер был избран членом Американской академии искусства и литературы.
Успех "Осквернителя праха" окрылил Фолкнера, и он начал обдумывать издание большого сборника, в который вошли бы почти все написанные им рассказы. Потом он от этой идеи отказался. "Я думаю о томе рассказов, — писал он Комминсу, — в которых главным героем будет Гэвин Стивенс, это в большей или меньшей степени детективные рассказы. У меня есть четыре или пять таких рассказов, в которых Стивенс раскрывает или предупреждает преступления, защищая слабых, исправляя несправедливость или наказывая зло".
Тем временем в Оксфорде появились представители киностудии — режиссер хотел снимать фильм именно здесь. Это сулило жителям немалые выгоды. И тем не менее нашлись недовольные, заявлявшие: "Мы не хотим, чтобы кто-то приезжал в наш город и снимал здесь фильм против суда Линча". Но, несмотря на это, фильм начали снимать.
Шумная реклама, всегда сопутствующая кино, коснулась, естественно, и Фолкнера. Журнал «Лайф» предложил Малькольму Каули написать очерк с фотографиями о Фолкнере наподобие того, который Каули сделал о Хемингуэе. Однако у "Фолкнера эта затея вызвала резкое сопротивление. Он написал Каули, что познакомился с его очерком о Хемингуэе: "Я еще более прежнего укрепился в своем убеждении, что это не по мне. Я буду противиться до конца: никаких моих фотографий, никаких документов. У меня одно стремление — исчезнуть как отдельный индивидуум, кануть в вечность, не оставить по себе в истории ни следов, ни мусора, только книги, которые были изданы… Я стремлюсь лишь к одному, на это направлены все мои усилия — пусть итог и история всей моей жизни найдут свое выражение в одной фразе, моей эпитафии и некрологе: он создавал книги, и он умер…"