Фолкнер
Шрифт:
Появляется Нэнси и умоляет Темпл отказаться от своего безумного замысла, она напоминает ей о детях — о сыне Бюки, которого Темпл намеревается оставить отцу, хотя знает, что Гоуан и так сомневается, он ли отец этого ребенка, и о маленькой девочке, которую Темпл хочет взять с собой. Но уговорить Темпл невозможно, она с вызовом отвечает Нэнси: "Да! Я это сделаю, несмотря на детей! А сейчас убирайся!"
И вот тогда Нэнси со словами "Я все испробовала. Я сделала все, что могла", направляется в детскую, где спит шестимесячная дочка Темпл… Нэнси приняла страшное решение — ради спасения и счастья Бюки она убивает маленькую девочку. Другого способа
Следующая сцена переносила зрителя вновь в кабинет губернатора. Исповедь Темпл, по существу, завершена, и теперь участники этого странного ночного разговора стараются извлечь из нее нравственные уроки. Темпл повторяет, что ее признание было никому не нужным — спасти Нэнси она не может, спасать душу Нэнси пет нужды, ибо Нэнси в этом не нуждается, значит, речь идет только о ее душе, о ее страдании. А Гэвин Стивенс отвечает ей: "Ты пришла сюда, чтобы утвердить то, во имя чего Нэнси умрет завтра утром, — что маленькие дети не должны страдать, не должны плакать, не должны жить в страхе".
По мере того как продвигалась работа над "Реквиемом по монахине", Фолкнер все явственнее ощущал, что драматургическая форма, избранная им, плохо ему поддается. В мае он писал Роберту Хаасу: "Закончил два акта моей пьесы. Больше, чем когда бы то ни было раньше, начинаю понимать, что не могу написать пьесу. Может быть, ее перепишет кто-нибудь, кто умеет это делать. А сейчас это получается роман. Может быть, мы издадим это сначала в виде книги".
В другом письме Хаасу он опять возвращался к этому вопросу: "Мой вариант в завершенном виде будет представлять собой историю, рассказанную в семи драматических сценах внутри романа. Этим летом я посажу за нее Джоанну, посмотрю, сможет ли она оживить драматические сцены и превратить длинные речи персонажей в подходящие для сцены реплики. Потом посоветуюсь с кем-нибудь из драматургов, кто знает, как это делается. Мой вариант напечатаем в виде книги, для меня это будет интересным экспериментом в смысле формы".
В третьем акте действие разворачивается в комнате свиданий джефферсоновской тюрьмы, куда в утро казни приходят увидеться с Нэнси Темпл и Гэвин Стивенс. Темпл все еще в душевном смятении. Она жалуется Гэвину: "Значит, теперь я должна сказать этой негритянке, убившей моего ребенка: "Я прощаю тебя, сестра". Нет, еще хуже — я должна поменяться местами, все перевернуть. Я должна начать новую жизнь, будучи опять прощенной".
И вот к ним выходит Нэнси, примирившаяся со своей участью, обретшая душевный покой. Весь ее облик исполнен трагического достоинства. Она утешает Темпл. Она призывает ее верить. "Во что?" — спрашивает Темпл. "Просто верить", — отвечает Нэнси.
Когда спустя несколько лет студенты спросили Фолкнера, относится ли слово «монахиня» к Нэнси, Фолкнер сказал: "Да. Это трагическая жизнь проститутки, которую она вынуждена вести просто потому, что на это вынудило ее окружение, обстоятельства. Она была обречена на эту жизнь обстоятельствами, а не выбрала ее ради выгоды или удовольствия. И несмотря на это, она в меру своих жалких возможностей способна на акт — правильный он или нет, — являющийся полным религиозным самоотречением ради невинного ребенка. Это было парадоксально — использовать слово «монахиня» по отношению к ней, но мне казалось, что это добавляет что-то к ее трагедии".
Все лето Фолкнер трудился над новой книгой. В конце июня он информировал Хааса: "Я закончил первый вариант истории пьесы, и сейчас пишу три вступительных главы, которые
Эти большие прозаические вступления к каждому акту давали историческую перспективу. В первом вступлении он рассказал историю здания суда в Джефферсоне, когда первые белые поселенцы на земле Йокнапатофы впервые столкнулись с проблемами законности и права. В мораль^ ном плане это предисловие провозглашало идею продолжающейся нравственной ответственности человека — каждое поколение и каждый человек в новом поколении должны столкнуться со своими дилеммами и должны принимать свою долю ответственности. Предисловие ко второму акту строилось вокруг истории капитолия в столице штата Джексоне, а третье вступление представляло собой историю джефферсоновской тюрьмы.
Фолкнер не торопился с этой работой. Он ожидал выхода в августе сборника его избранных рассказов. Сборник сразу же завоевал успех. Клуб лучшей книги месяца объявил его сборник лучшей книгой сентября. Критики тоже приветствовали сборник, обозреватель нью-йоркской "Геральд трибюн" Грегори утверждал, в частности, что Фолкнер самый крупный стилист среди современных писателей Америки,
19. Проблемы человеческого сердца
Ранним утром 10 ноября 1950 года в доме Фолкнера раздался телефонный звонок — звонил из Нью-Йорка корреспондент шведской газеты "Дагенс ньюхетер". Он был счастлив первым сообщить Фолкнеру приятное известие — шведская академия присудила ему Нобелевскую премию.
Шведский журналист не преминул воспользоваться таким случаем и получить у Фолкнера хотя бы коротенькое интервью. На вопрос о его предстоящей поездке в Стокгольм Фолкнер сдержанно ответил: "Я не смогу поехать получать эту премию. Это слишком далеко. Я фермер и не могу надолго отлучаться".
С этой минуты покоя уже не было. Журналисты и газетчики начали за ним охоту. Первым явился в тот же день старый приятель Фолкнера, издатель местной газеты «Игл» Фил Маллен. Ему Фолкнер не мог отказать. В ходе интервью Маллен спросил: "Послушай, Билл, похоже, что ты не так уж взволнован этой премией?" Фолкнер скептически пожал плечами: "Видишь ли, они дали эту премию Синклеру Льюису и этой поклоннице Китая Нерл Бак, но обошли Теодора Драйзера и Шервуда Андерсона".
Спасаясь от назойливых корреспондентов, Фолкнер уехал с обычной компанией своих друзей по охоте в леса за 130 миль от Оксфорда. Никому из них он не сказал ни слова о премии. Однако кто-то из них захватил с собой последнюю газету, и все выяснилось. В этот вечер очередь мыть посуду выпала Фолкнеру, и он, подпоясавшись передником, усердно занимался этим делом. "Билл, — спросил его Айк Роберте, — что бы ты стал делать, если бы здесь сейчас появился шведский посол и прямо тут вручил бы тебе деньги?" — "Я бы сказал ему, — не задумываясь, ответил Фолкнер, — чтобы он положил деньги на стол, взял бы тряпку и шел помогать мне".