Форпост
Шрифт:
– Выходит, - сказал Коряга, - на таких, как ты, беспредел буксует?
– Мне себя оценивать ни к чему, - ответил Федор.
– Так я не понял, - нахмурился Коряга. – А чего этот Пилат, если он на самом верху сидел, не положил с прибором на всех этих мракобесов с кадилами, да и…
– В том тоже был промысел Божий, - сказал Федор убежденно. – И поэтому мы здесь и сейчас об этом говорим. И кто ведает, появились бы мы с тобой на земле, не произойди тогда то, что случилось?
Коряга молчал, постигая его ответ и свесив к полу свои ручищи с клещами натруженных
Коряга оторвался от размышлений с недовольством, будто забрел в своих мыслях в непреодолимый тупик. Молвил мрачно:
– Ты иди под колонку. Обмойся, простирнись. Рот и нос сполосни. Шмотки под мышку, и сюда вертайся, перед сержантами не светись, припашут. Если чего – на меня сошлись…
Так незаметно, исподволь, возникла между Федором и Корягой дружба. Или – ее подобие. И куда легче и беззаботнее стало жить новобранцу под крылом силача и драчуна Коряги. «Старички» и «блатные», быстренько уразумевшие обретение новичком серьезного покровителя, нападки свои перенесли на иных жертв, а Федора попросту не замечали, обходясь лишь враждебными взорами и циничными репликами в его адрес.
Корягу же с поры его знакомства с Федором, частенько начали видеть задумчивым и словно погруженным в себя. На мир в эти минуты он взирал невидящими глазами, причем этакое его состояние обходилось без «косячков» и политуры, что пугало многих, наводя на мысли о начинающемся сумасшествии сослуживца, что могло обернуться его непредсказуемой агрессией, сулившей тяжкие увечья любому, некстати подвернувшемуся под чугунные кулаки.
В свою очередь Коряга, начавший не без влияния Федора размышлять о Боге, логике мироздания и собственном месте в нем, сам не зная почему, взял его под свое попечение. Он видел: салага из российской глубинки был так напуган всем увиденным в стройбате, что слова не мог вымолвить, и вел себя, как мышка, стремясь не привлекать ничьего внимания. Сначала Коряга хотел его немного припугнуть, потом отобрать зарплату, а после оставить на растерзание «старикам». Но этот чертов слабак Федор своими библейскими рассказами и таинственной мудростью, заключенной в них, так приворожил его, разбудил столько вопросов, что поневоле пришлось встать на его защиту и даже силой заставить одного из «стариков» вернуть парню похищенную у него Библию, в которой тот явно искал избавления от царящего вокруг кошмара.
Событие же, окончательно обратившее Корягу к Богу, пришлось на очередной рабочий день, когда, стоя на выпирающей из стены плите балкона он решил перекреститься, отмоляя вчерашний грех пьянства, однако внизу суетились солдатики и Коряга, смущаясь свидетелей, отошел в глубь помещения. Но едва щепотка его пальцев повинно завершила свое прикосновение к сердцу, огромная каменная чушка, сорвавшаяся с крюка крана, врезалась в будущий балкон, вырвав его из стены и обрушив наземь.
В сопричастности высших сил к чуду его спасения Коряга не усомнился даже краешком сознания. И первопричиной своего оставления в этой жизни, конечно же, определил Федора.
Когда же десяток солдат во главе с Корягой командировали на неделю
С утра, после отъезда Коряги, он был послан на строительство двухэтажного административного корпуса. Разделся на втором этаже, сняв гимнастерку и сапоги, подтянул брезентовый ремешок на поясе галифе, и привычно ухватил за ручки тачку, покатив ее по дощатым, заляпанным цементом настилам на лестницах, к штабелю кирпичей. Работа предстояла трудоемкая, ибо кроме своей нормы полагалось закрыть две дополнительных, «стариковских», о чем ему объявили еще в казарме два дюжих сослуживца кавказских кровей из разбойной стройбатовской элиты. Горные орлы, уже отсидевшие по сроку, грозно вращая масляными очами, танцующей походкой подошли к нему, притиснули к стенке, поведав о сегодняшних нормах его выработки. Всем своим видом они выражали готовность вгрызться в свою жертву зубами, последуй от нее хотя бы невнятная недовольная реплика.
И вот теперь весь день ему суждено, как заведенному, катать по ухающим от тяжести настилам готовую развалиться от непомерного груза дощатую тачку, загружаемую подсобником киргизом, отслужившим здесь уже год, а потому пользующимся незначительными послаблениями в выборе той или иной каждодневной рабочей мороки.
Трудового энтузиазма киргизу хватило на час, потом он ретировался, сославшись на производственную травму: отбитый упавшим на ногу кирпичом палец.
В обед привезли баки с баландой, чан с подобием питьевой воды, Федор поднялся с очередной тачкой на второй этаж, пуком строительной пакли обтер пот со лба и с груди, дыбившейся от неровного дыхания, а затем присел у окна под сенью бетонного потолка с ржавыми пятнами гниющей в нем арматуры. Окно выходило на теневую сторону, где до сей поры, сидя на прохудившихся ведрах, азартно играли в нарды его истязатели, на своем резком и неприветливом языке обсуждавшие течение интеллектуального поединка.
На сей раз взору Федора предстала картина, немало его озадачившая. Абреки, оставив нарды, с елейными улыбочками едва ли не приплясывали вокруг невесть каким образом появившегося на стройке персонажа: казахской девчонки лет тринадцати, одетой в шаровары, полотняный замусоленный халат и бархатную облезлую тюбетейку. Скуластое загорелое личико юной гостьи было немыто, в смоляные косицы набилась пыль, а матерчатые малиновые тапки на грязных ступнях зияли разлохмаченными по краям дырами. Что-то странное увиделось Федору в облике этой девочки, невесть как оказавшейся здесь, то ли – ее бессмысленная улыбка, то ли простодушно-глуповатое выражение глаз, будто она хлебнула спиртного…
И прежде чем пришла догадка, что этот забредший в хаос бетонных и стальных нагромождений подросток слабоумен и немощен, заполнило Федора едкое и черное, как лужа застывшего вара на полу под его ногами, чувство должной случиться беды. Он смотрел на кобелиную толкотню волосатых потных торсов вокруг этого несчастного существа, слышал угодливо растянутые интонации в клекоте грубых голосов, и, сжимая кулаки в бессилии, унизительно и слезно понимал свою роль немого свидетеля в отвратительном, как блевотина, действе… Но что мог сделать он в своем никчемном заступничестве, что будет пресечено незамедлительной и безжалостной карой?