Фосс
Шрифт:
– Мистер Фосс, ну, пожалуйста! – взмолился пьяный Тернер. – Я буду напрягать каждый мускул своего тела! Я буду делать всю грязную работу! Я траву буду есть!
– Ну вот, еще один новообращенный, – заметил Фрэнк Лемезурье и поднялся.
Лемезурье неизменно попирал все, что вызывало у него физическое отвращение. На открытый конфликт с Тернером он не пошел бы, хотя если они поедут вместе по высокой желтой траве, то могут сцепиться стременами, или, лежа в пыли и зловонии термитов, борясь с одними и теми же кошмарами под звездным небом, их тела могут сблизиться и соприкоснуться.
«Если только немец до такой степени филантроп, что возьмет с собой этого человека», –
– Мистер Топп, – проговорил немец, – владей я искусством музыки, поставил бы перед собой вот какую задачу: создать произведение, в коем различные музыкальные инструменты представляли бы моральные качества людей, которые друг с другом не в ладах.
– Я предпочел бы выразить величие совершенства, – возразил наивный учитель музыки, – в больших потоках чистого звука.
– Чтобы понимать совершенство, следует его сперва достичь, а это невозможно. К тому же в результате мелодия получилась бы весьма однообразная, если не сказать чудовищная.
Тернер, сжимавший свою смятенную голову растопыренными пальцами, воскликнул:
– О-о! Боже упаси!
Внезапно он опомнился и с неприкрытой угрозой обернулся к Лемезурье, собравшемуся уходить.
– Новообращенный, значит? – Видно, Лемезурье задел его за живое. – Вы, с вашими разговорчиками, не такой уж и святоша! Если бы трущобы могли говорить… Видал я вас, и вовсе не в воскресной жилетке, вдобавок по уши в грязи! Гуляли с распутными девками, да еще трепались направо и налево! С ваших собственных слов, заключили сделку с практикующим безумцем и теперь отбываете в круиз по аду и обратно!
Тернер принялся хихикать и задорно подмигивать мальчику, внимавшему с открытым ртом.
– Если это был я и я был пьян, то ничего не помню. – Лемезурье презрительно наморщил нос. – Кроме того, что был пьян.
– Мы тут не одни с тобой грешники, верно, сынок? – жадно сглотнул подмигивающий Тернер.
Он ощутил необходимость привлечь на свою сторону мальчика. Двое всегда лучше одного.
– Я готов признать, что был пьян, – сказал Лемезурье.
– Это правда, – угрюмо кивнул мальчик, который наконец усвоил правила игры и теперь наслаждался роскошью принимать ту или иную сторону.
– Иногда это просто необходимо, – нахмурился Лемезурье.
– А-га! – взорвался Тернер. – Червям расскажите! Будто они не разбираются в жидкостях!
– Бывает такая засуха, Тернер, какой не доведется испытать ни одному тупоголовому червю, копошащемуся в земле. Его жизнь протекает в блаженном неведении. Худшее, что может случиться с вашим червем, – выползти на белый свет и оказаться раздавленным.
– Вы джентльмен, – проговорил Тернер, чеканя каждое слово, – и мне за вами не очень-то поспеть. Но кое-что я догоняю.
Лемезурье позволил себе ухмыльнуться.
– И за это я набью вам лицо! – заявил Тернер.
Он поднялся вместе с Гарри Робартсом, на несколько минут ставшим ему другом. Оба шумно задышали. Страсти так накалились, что заполнили всю комнату и казались делом первостепенной важности, перед которым померкло все. Однако Фосс их мигом остудил.
– Ваши личные разногласия меня не интересуют, – заявил он, – мне не важно, кто тут пьяница, кто безумец, кто предатель. Куда больше меня удручает собственное безрассудство: пытаясь воплотить свой великий замысел, я подобен тому червю, Фрэнк, что кусает себя за голову в глубинах земли. Вы оба, Тернер и Фрэнк, часть этого странного и вроде бы невыполнимого замысла. Меня тяготит, что я не могу от него отказаться, несмотря на все мыслимые и немыслимые
После никто не вспомнил, каким было при этом его лицо. Хотя слова немца всем очень даже запомнились: он отчеканил свою отповедь, пнул комок засохшей грязи, лежавший на ковре, и тот гулко стукнулся о деревянную обшивку стены.
Когда удалились все, включая беднягу Топпа, мечтавшего остаться и за вином побеседовать на философские темы, Фосс пошел в заднюю комнату, сбросил одежду и, по обыкновению, не раздумывая, лег в кровать и сразу уснул. Он рухнул в глубины своего «я». Никто не смог бы нанести реальный ущерб его Идее, как бы они ее ни царапали. Люди извергали слова. Люди выкашливали свои сухие души, и те рикошетили горошинами. Тщетно. Из того самого песка, по которому Фосс ступал с таким благоговением, словно то был драгоценный бархат, гранитным монолитом произрастала его нетронутая никем Идея. Не считая, увы, Пэлфримена. Черт лица немец не различал, но само присутствие этого человека пронизывало весь его сон. И теперь Фосс ворочался на жесткой кровати. Ночь выдалась влажная. Руки спящего тщетно пытались освободить тело от сковавшего его пота.
Утром солнце сияло ярко, под ногами скрипела красная песчаная пыль. Погода наконец устоялась. Фосс отправлялся по делам в высоком черном цилиндре и за несколько дней обошел всех торговцев. Он остановил выбор на вьючных седлах О’Халлорана. Он договорился с Пирсом насчет восьмидюймового секстанта, призменных компасов, барометров, термометров и прочих приборов. С мельницы Бардена должны были завезти двухгодичный запас муки прямо на корабль.
В четверг, судя по краткой записи в дневнике, он встретился с Пэлфрименом, прибывшим в город из Парраматты, где гостил в поместье друга и поправлял здоровье после болезни.
Пэлфримен и Фосс провели вместе некоторое время – прогулялись по Ботаническому саду, поговорили, помолчали, настороженно приглядываясь друг к другу и обдумывая трудности, неизбежно возникнущие в ходе совместного участия в будущей экспедиции.
Ростом Пэлфримен не вышел, зато спокойный и прямодушный взгляд поднимал его до уровня большинства прочих мужчин. Лицо ученого, обычно обгоравшее на солнце до желтовато-коричневого цвета, что типично для людей со светлой кожей, из-за недавней болезни приобрело зеленоватый оттенок, черты стали немного размытыми. Серые глаза в запавших глазницах под темными веками смотрели очень прямо. Верхнюю губу он брил, нижнюю же часть лица закрывали коричневые бакенбарды. Одевался Пэлфримен аккуратно, но без щегольства, в серое, и в результате на его фоне немец в теплом сюртуке и черных помятых брюках смотрелся крайне неряшливо. Всю прогулку Фосс стыдился и судорожно смахивал пыль с рукавов, и пару раз даже нервно дернулся.
– Хватит ли у вас сил, чтобы отправиться в это путешествие, мистер Пэлфримен? – спросил он и нахмурился, подумав о чем-то своем.
– Сил у меня предостаточно.
На солнце англичанин часто и изумленно мигал, словно дневной свет казался ему слишком ярким.
– Жена и дочери моего друга Стрэнга откармливали меня яйцами и сливками бог знает сколько недель! Прискорбное происшествие, хотя на деле я лишь немного защемил спину, когда упал с лошади. Признаюсь, сперва я был потрясен. Всегда страшился стать инвалидом из-за травмы спины. И вот он я, совершенно здоровый!