Фосс
Шрифт:
Гарри привязался к Фоссу. Немец объяснял мальчику анатомию летучей рыбы, показывал звезды. Или же Гарри демонстрировал ему свою силу, сбросив рубашку и щеголяя обожженной тропическим солнцем кожей: стоял на руках, разрывал цепь, только не из пустого тщеславия, а в обмен на подарки.
Гарри был рядом всегда, пока Фосс не смирился, да и потом в Сиднее, если не работал – он устроился посыльным, – мчался по ступенькам наверх и на одном дыхании выпаливал, как сейчас:
«Вот и я, сэр! Гарри. Я пришел».
Тем же вечером появился и Лемезурье. Фосс всегда знал, что идет Фрэнк. Шаги его на лестнице звучали вдумчиво. В какой-то мере он был
«Могли бы вы сказать, – поинтересовался Лемезурье, стоя рядом с Фоссом на светлых досках палубы, – что отправляетесь в эту чертову страну с определенной целью?»
«Да, – решительно ответил Фосс. – Я намерен пересечь континент вдоль и поперек. Я стремлюсь к этому всем сердцем. Чем именно обусловлена подобная необходимость, я знаю не больше вас, который познакомился со мной не далее как вчера».
Они продолжали смотреть в бескрайнее море.
«Могу ли я, в свою очередь, спросить, в чем ваша цель? Мистер Лемезурье, верно?»
Немец увидел в юноше родственную душу, и его акцент звучал уже не так жестко.
«Цель? Пока ее нет, – признался Лемезурье. – Наверно, время покажет».
Похоже, океанская гладь этого показать не могла.
Подлаживаясь под ритм качки, немец чувствовал, что его влечет к юноше все больше. Не будь я одержим, думал Фосс, тоже болтался бы в этом море без цели.
Смуглый, довольно изящный и заносчивый юноша не ходил за ним хвостом, как Гарри Робартс, – он появлялся лишь иногда. Фрэнк нигде не задерживался надолго. Прибыв в Сидней, он успел поработать в нескольких торговых домах, потом нанялся к одному поселенцу в Хантер-Вэлли, затем конюхом на извозчичий двор. Чем бы он ни занимался, ботинки у него сверкали, жилет сохранял презентабельный вид, вызывая пересуды тех, на кого юноше было плевать. Собеседников он долго не выслушивал, поскольку собственные мысли считал куда более важными, и часто уходил без предупреждения, чем немало раздражал тех болтунов, которых распирала профессиональная гордость. Еще он был снобом. Фрэнк заходил столь далеко, чтобы допускать, что он гораздо более образован, нежели другие, в чем, разумеется, был прав. Вскоре выяснилось, что он написал стихотворение на метафизическую тему, однако никто так и не осмелился спросить, что же это за тема. В то же время он любил порассуждать о Боге часа в два ночи, напившись рома, который предпочитал другим напиткам, прокладывая путь в вязкой патоке соблазнительных слов и не приходя ни к чему. Он никогда не приходил ни к чему. И если вместо того, чтобы озлобиться, он сделался равнодушным циником, то лишь потому, что еще лелеял надежду узнать свою роль в общем замысле.
Однажды вечером Фосс повстречал Лемезурье в Сиднейском парке, бродя в сумерках по берегу меж кустов и скал в его северной части, и спросил, поскольку время и место к тому располагали:
«Ну что, Фрэнк, вы уже нашли ту цель, о которой мы с вами говорили на корабле?»
«Нет, еще нет, мистер Фосс», – ответил уклончивый Фрэнк, покрываясь мурашками.
И принялся бросать камешки.
«Впрочем,
И тогда Фосс, сидя на полянке среди кустов и косматых деревьев, еще больше проникся симпатией к юноше, потому что знал, каково это сражаться со своим демоном. В гаснущем свете дня руки немца, обвившиеся вокруг коленей, казались тонкими и гибкими, словно ивовые прутья. Он вполне мог бы обойтись без плоти.
Лемезурье продолжал бросать камешки, которые громко ударялись о скалы.
И тогда Фосс сказал:
«У меня для вас предложение. Планы мои понемногу вырисовываются. Предполагается, что я возглавлю экспедицию в глубь материка, на запад от Дарлинг-Даунс. В моем начинании заинтересованы несколько джентльменов этого города, которые готовы оказать необходимую поддержку. Не хотите ли отправиться со мной, Фрэнк?»
«Я?!» – воскликнул Лемезурье.
И яростно швырнул камень.
«Нет, – медленно проговорил он. – Не уверен, что хочу погубить себя так скоро».
«Чтобы себя сделать, необходимо прежде себя погубить», – заметил Фосс. Он уже знал этого юношу не хуже, чем свои потаенные мысли.
«Я в курсе, – рассмеялся Фрэнк. – Вот только в Сиднее я могу это сделать с куда большим комфортом. Видите ли, сэр, – медленно добавил он, – я не предназначен для таких высот, как вы. Я немного поваляюсь в грязи, посмотрю на звезды, потом перевернусь на другой бок».
«А как же ваш талант?» – спросил немец.
«Какой талант?» – сказал Лемезурье и лишился последнего аргумента.
«Который вам еще только предстоит открыть. Талант есть у каждого, хотя обнаружить его бывает непросто. Менее всего поискам способствует суета повседневной жизни. Однако в этой рисковой стране, насколько я успел ее узнать, отбросить несущественное и замахнуться на невероятное гораздо легче. Не исключено, что вы сгорите на солнце, плоть обдерут с костей дикие звери, муки вам грозят ужасные и примитивные, зато вы поймете, каким именно талантом обладаете, хотя и страшитесь этого сами».
Стемнело. В действительности искушаемый юноша испытывал не только страх – кровь стучала у него в висках, буквально оглушая, – будучи человеком тщеславным, он еще и чувствовал себя весьма польщенным.
«Ну, знаете, это уже слишком, – возразил Лемезурье. – Вы с ума сошли!»
«Как вам будет угодно», – сказал Фосс.
«И когда эта ваша экспедиция начнется?»
Предложение было смехотворное, и он недвусмысленно давал это понять.
«Через месяц. Или через два. Пока ничего не решено», – раздался из темноты голос Фосса.
Он уже потерял всякий интерес. Ему даже стало немного скучно: по всей вероятности, своего он добился.
«Тогда ладно, – кивнул Лемезурье. – Может, я к вам и присоединюсь. По крайней мере, подумаю. Чего мне терять?»
«Ответ на этот вопрос вам известен лучше, чем мне», – заметил Фосс, хотя и подозревал, что успел изучить юношу достаточно.
Момент истины миновал, и они отправились прочь, мягко ступая по темной траве. Оба ощутили внезапную усталость. Немец задумался о материальном мире, который отвергал из чувства эгоизма. В этом мире мужчины и женщины сидели за круглым столом и преломляли хлеб вместе. Временами, признавался он себе, голод делался почти невыносим. Юного же Фрэнка Лемезурье потрясла необъятность тьмы, и теперь он негодовал на приближение огней, раскрывающих человеческую сущность, в том числе и его собственную.