Фрайдэй
Шрифт:
Все производства и предприятия обслуживания будут продолжать работу. После окончания переходного периода будет разрешена перемена занятия, и она будет требоваться там, где это улучшит общее благосостояние.
Следующие демонстративные казни произойдут через десять дней плюс-минус два дня. Список лидеров и официальных лиц, на свой страх и риск опубликованный так называемым «Советом спасения», ни подтверждается, ни опровергается. Каждый из вас должен заглянуть в свое сердце и спросить себя, делаете ли вы все от вас зависящее для своих собратьев. Если ответ «да», то вы в безопасности.
Специальный указ: производство псевдолюдей прекращается немедленно. Все так называемые искусственные люди и живые артефакты должны быть готовы по специальному уведомлению передать себя в руки ближайшего представителя реформаторских властей. Временно, пока для этих квазилюдей готовятся планы такой их жизни, чтобы они не могли больше вредить людям и при таких условиях, чтобы не создавать несправедливой конкуренции, эти создания будут продолжать работу, но все остальное время они должны оставаться в помещении.
Исключая указываемые далее обстоятельства, местным властям запрещается убивать этих…
Сообщение оборвалось. Потом на экране появилось лицо: мужское, потное и озабоченное. — Я сержант Маллой. Я говорю от имени шерифа Хендерсона. Это подрывное вещание больше не будет допускаться. Обычная программа будет возобновлена. Но не выключайте этот канал, чтобы не пропустить чрезвычайные объявления. — Он вздохнул. — Настало трудное время, соседи. Прошу вас, наберитесь терпения.
12
Жорж сказал:
— Ну вот, мои дорогие. Выбирайте. Теократия, возглавляемая охотниками за ведьмами. Или фашистский социализм, созданный дебильными школьниками. Или толпа крутых прагматиков, которые предпочитают убить лошадь, не взявшую барьер. Выбирайте! По одному в одни руки.
— Перестань, Жорж, — сказал ему Иен. — Над этим нельзя шутить.
— Брат, я не шучу, я плачу. Одна банда собирается застрелить меня без предупреждения, другая просто ставит мою работу вне закона, а третья, с ее неопределенными угрозами, лично мне кажется еще более угрожающей. Между тем, чтобы я не смог отсидеться в удобном месте, это благодетельное правительство, моя альма матер навеки, объявляет меня врагом, которого следует засадить за решетку. Что мне делать? Шутить? Или рыдать у тебя на груди?
— Прежде всего, брось свои французские замашки. У нас прямо под боком мир сходит с ума. Нам нужно подумать, что с этим делать.
— Перестаньте, вы оба, — твердо, но нежно сказала Дженет. — Есть одна вещь, которую знает каждая женщина, но очень немногие мужчины: бывают случаи, когда умнее всего не действовать, а ждать. Я знаю вас двоих. Вы оба побежали бы на призывной пункт, завербовались и, таким образом, переложили всю ответственность на сержантов. Это срабатывало для ваших отцов и дедов, и мне искренне жаль, что вам это не поможет. Наша страна в опасности, а с ней и наш образ жизни, это ясно. Но если кто-нибудь знает о чем-то лучшем, чем сидеть и ждать, пусть выскажется. Если нет… давайте
— Мы очень поздно завтракали.
— И поздно пообедаем. Как только ты увидишь обед на столе, ты его съешь. И Жорж тоже. Мы можем сделать одну вещь — на случай, если все станет еще хуже, Мардж должна знать, куда бежать в случае воздушной тревоги.
— Или еще чего-нибудь.
— Или еще чего-нибудь. Да, Иен. Например, полиции, которая ищет опасных иностранцев. Задумывались ли вы, два больших смелых мужчины, что делать, если они постучатся в дверь?
— Я думал об этом, — ответил Жорж. — Сначала ты сдаешь Мардж казакам. Это отвлекает их, и у меня будет время убежать далеко-далеко. Это один план.
— Годится, — согласилась Дженет. — Но ты хочешь сказать, что есть и другой?
— Такого же простого и изящного нет. Но, если хотите, вот второй план. Я сдаюсь гестапо, чтобы определить, можно ли действительно без причины засадить на всю жизнь меня, высокого гостя и надежного налогоплательщика, который всегда делал взносы в фонд помощи полиции и на вечера пожарников. Пока я буду из принципа жертвовать собой, Мардж может залезть в Нору и затаиться. Они не знают, что она здесь. К сожалению, они знают, что здесь я.
— Не надо быть благородным, дорогой; тебе это не идет. Мы скомбинируем два плана. Если — нет, когда — когда они придут за кем-то из вас, или за вами обоими сразу, вы оба залезете в убежище и останетесь там столько, сколько нужно. Дни. Недели. Сколько потребуется.
Жорж покачал головой. — Это не для меня. Там сыро. Вредно для здоровья.
— И кроме того, — добавил Иен, — я обещал Мардж, что буду защищать ее от Жоржа. Какой смысл спасать ей жизнь, если ты передаешь ее в руки этого маньяка-француза?
— Не верь ему, дорогая. Моя слабость — выпивка.
— Любимая, ты хочешь, чтобы тебя защищали от Жоржа?
Я искренне ответила, что это Жоржу придется от меня защищаться. Уточнять я не стала.
— А насчет твоих жалоб о сырости, Жорж, в Норе такая же влажность, как и в остальном доме, приятные сорок пять процентов; я так это проектировала. Если нужно, мы засунем тебя в Нору, но мы не собираемся сдавать тебя полиции. — Дженет повернулась ко мне. — Пойдем со мной, дорогая; мы сделаем тренировочный заход.
Она пошла со мной в мою комнату, подобрала мою сумку. — Что у тебя здесь?
— Ничего особенного. Смена белья и носки. Мой паспорт. Бесполезная кредитная карточка. Немного денег. Документы. Маленький блокнот. Мой настоящий багаж на таможне в порту.
— Тем лучше. Потому что все следы твоего пребывания должны переместиться в мою комнату. Если это одежда, то мы с тобой примерно одного размера. — Она залезла в какой-то ящик и вытащила пластиковую сумку на ремне — обычный женский пояс для денег. Я его узнала, хотя у меня такого никогда не было — для моей работы он бесполезен. Слишком очевидно. — Положи сюда все, что ты не можешь позволить себе потерять, и мы наденем его на тебя и герметично его закроем. Потому что ты будешь вся мокрая. Ничего, если ты намочишь волосы?