Фрида
Шрифт:
– Гунны – древнее воинственное племя. Свирепое и уродливое.
– А Барби назвали в честь варваров?
Он выстроил ягоды по кругу и потянулся за сливками.
– Барби – сокращение от имени Барбара, и оно не имеет ничего общего с варварами. Тебя что, дразнили в школе?
Монти задумчиво покачал головой. Он не хотел говорить маме, что старшие мальчишки обзывали его гунном и толкались, а потом отобрали ранец и подбросили так высоко, что тот открылся и книжки с тетрадками падали с неба, как листья с деревьев.
– Ты должен гордиться тем, что наполовину немец. Мы подарили человечеству великих
Она указала на обложку книги. Это была история о человеке по имени Заратустра. Книга без картинок выглядела совсем неинтересной.
– Почему на нас так смотрят, когда мы говорим по-немецки?
– Понимаешь, сынок, – мама отложила книгу и налила себе еще чашку кофе из серебряного кофейника с крутящейся крышкой, – Германия стремится стать империей, а англичане привыкли, что империя – только у них. Они думают, что мы, немцы, становимся слишком сильными и могущественными. Англичане любят только себя.
Она бросила в кофе кусочек сахара и медленно размешала. Монти жевал и хмурился, пытаясь разобраться в маминых словах.
– Поэтому у тебя нет друзей?
Монти хотелось, чтобы она рассмеялась. Ему нравилось, когда мама смеется так сильно, что заколотые кудри вырываются на волю, а в зеленых глазах вспыхивают золотистые огоньки. Вместо этого она постучала по обложке книги и сказала:
– Почему нет? Господин Ницше – мой друг, Монти.
– Он скоро придет к нам на чай?
Мама долго не отвечала, поэтому Монти шумно проглотил крошки, прилипшие к деснам. Наверное, слова прилипли к ее рту, как крошки от скона. Он вновь громко сглотнул.
Фрида помолчала и вдруг выпалила на одном дыхании:
– Тебе уже семь, Монти, и я могу тебе сказать, только никому не говори, это будет наш секрет.
Монти кивнул и вытер испачканные кремом губы тыльной стороной ладони.
– Недавно я поняла, что во мне что-то растет и изо всех сил пробивается наружу. То, чем я могла бы стать. Трудно объяснить, mein Liebling.
Монти посмотрел на мамин живот и очень медленно кивнул. Ему не хотелось иметь еще одну сестру, а вот от братика он бы не отказался.
– Словно тайный огонь.
Она сделала паузу и приложила руку к груди, а потом к животу.
– Я боюсь умереть раньше, чем начну жить.
Монти сочувственно кивнул. Он знал, что некоторые женщины умирают родами.
– Я буду за тебя молиться, – сказал он, намазывая сливочным маслом новый скон.
– Мне помогает мой друг, мистер Ницше. – Она вновь взяла книгу. – И ты, Монти. Ты, Эльза и Барби.
Монти легонько похлопал маму по руке, как делал иногда отец. Его обеспокоило, что единственный мамин друг сидит в книге. Как может герой книги помочь родить ребенка?
– А папа знает?
– О чем, любовь моя?
Фрида подняла глаза от книги и рассеянно посмотрела на сына, как будто что-то читала, что-то очень сложное, а он мешал сосредоточиться.
– О том, что растет внутри тебя.
Монти дернул головой в сторону ее живота. Ему показалось, что живот вырос. И округлился.
– Пусть у нас будет секрет, Монти. Не стоило тебе говорить, но мне больше не с кем поделиться.
– А когда твой друг придет на чай?
Она улыбнулась и провела большим пальцем
– Господин Ницше давно умер, любовь моя.
Монти моргнул и стал жевать. Мама больше не читала. Она с отсутствующим видом уставилась в потолок, будто увидела там что-то страшно интересное, – очень уж долго сидела и смотрела. Он поднял голову, но ничего не увидел, даже паутины.
Глава 4
Эрнест
Эрнест решил вернуться из университета пешком. Дул пронизывающий ветер, моросил дождь, потемневшие булыжники на мостовой стали скользкими. Но ему нужно было время на размышления. После короткого визита Нуш Фрида ходила как в воду опущенная, и ему хотелось исправить ситуацию. Можно пройти через рынок и купить ей цветы. Вероятно, в цветочном киоске осталось немного тюльпанов. Или ранние гвоздики, кремовые и бледно-розовые. Пусть жена знает, что теперь они могут позволить себе настоящие цветы, культурные, выращенные специально на продажу. До сих пор Фрида предпочитала собирать жимолость с живых изгородей. Она даже рвала на лугу амброзию, несмотря на отвращение Эрнеста к сорняку, который, как известно любому английскому крестьянину, ядовит для скота.
– Мы не скот, дорогой, – смеялась она, – а цветы яркие и жизнерадостные.
Теперь этим занимались и дети. Тащили в дом вялые, поникшие полевые цветы. Расставляли по дорогим столам красного дерева банки с мутной водой. Сухие лепестки на полу. Пыльца на газете. Хорошо, что есть миссис Бэббит.
Мысли Эрнеста переключились на новую прислугу, снующую по дому: экономка, няня, садовник, который приходит косить газон. Он безуспешно пытался подражать жене, которая относилась к наемным работникам немного свысока и вместе с тем сочувственно. Эрнест завидовал и восхищался ее аристократической легкостью. Предпринимая неловкие попытки выглядеть столь же раскованно, он чувствовал себя не в своей тарелке и старался переложить общение с прислугой на плечи жены.
Ему нравилось думать о Фриде. Сколько у нее энергии! А удивительное свойство присутствовать в каждом уголке дома одновременно!.. Носится вверх и вниз по лестнице, как землетрясение. Конечно, все это отвлекало от работы, но в отсутствие жены он только о ней и думал.
После отъезда Нуш Фрида, казалось, утратила всю свою жизненную силу. Видимо, она почувствовала себя униженной из-за того, что Нуш выставляла напоказ свои роскошные костюмы и шляпки. Конечно, ее сестра сделала лучшую партию. Пусть старый, но богатый муж-аристократ с заметным дуэльным шрамом на левой щеке. О таком муже мечтал барон фон Рихтхофен для каждой из своих трех дочерей.
– Надо больше работать, – сказал себе Эрнест. – Взять больше часов в экзаменационной комиссии или попросить еще один класс в вечерней школе для рабочих. И тогда Фрида сможет заказать новую шляпу в Лондоне. С изысканным плюмажем по краю. С перьями белой цапли…
Когда Фрида играла с детьми, ее глаза так и сияли. Только вчера он пришел домой и увидел, что она лежит на полу с разметавшимися юбками, болтая в воздухе крепкими ногами в чулках. Монти объяснил, что мама изображает велосипед. Неприлично и недостойно матери семейства, конечно. Но Эрнеста так обрадовал ее беззаботный смех, что он промолчал.