Фрида
Шрифт:
– У Элены вечно полный дом суфражисток-подстрекательниц, и я изо всех сил стараюсь держаться подальше от неприятностей, – закатив глаза, сказал мистер Доусон.
– Они делают важное дело. Женщины, конечно, должны иметь право голоса.
Фрида помедлила, рассеянно помешивая остывший кофе.
– Но когда я пошла на собрание суфражисток, то почувствовала себя не в своей тарелке. Они кричат, спорят, устраивают марши и ведут себя как мужчины. Я смотрю на это по-другому.
– Вот как? Слышишь, что говорит твоя мама, Монти? – ткнул
Монти кивнул, а Фрида продолжала: медленно, подыскивая правильные слова.
– Они… слишком узко мыслят. И я считаю, что настоящую свободу принесет женщинам не право голоса. Все сложнее. Наша сила в том, что мы – другие. Чтобы сделать мир более женственным, мы должны помочь вам, мужчинам, иначе посмотреть на вещи.
– Гм… Более женственный мир, а? Что скажешь, Монти? Дадим женщинам право голоса?
Монти не знал, что отвечать.
– Мы с Монти едем в Мюнхен. Там у людей более прогрессивные взгляды.
– Надеюсь, вы вернетесь, – рассмеялся глубоким лающим смехом мистер Доусон. – Все знают, что вы не выносите Ноттингем.
– Это Ноттингем меня не выносит, – возразила она.
Монти отвернулся и устремил взгляд в окно, через которое мог видеть, не войдет ли в кафе кто-нибудь из школы. Именно тогда он услышал от мамы странные слова.
– …что-то внутри… словно догорающий костер…
Она понизила голос и рассеянно провела кончиками пальцев по горловине платья.
– …чувство, что все бессмысленно, бесцельно. Умру… и все!
Она замолчала и сцепила руки на животе.
– И конец.
Монти испуганно отпрянул.
– Почему мой маленький братик должен умереть? – выпалил он.
– Что?
Мама посмотрела на него, и кожа у нее между бровей собралась в маленькие складочки.
– Монти в последнее время одержим смертью. Все утро расспрашивал меня о Небесах.
Она выразительно пожала плечами и на несколько секунд подняла ладони к небу.
Монти внезапно почувствовал страшную усталость и боль в животе.
– Мам, у меня живот болит, – сказал он.
– Неудивительно, юноша. Сколько пирожных ты съел?
Произнося эти слова, мистер Доусон по-прежнему смотрел не на Монти, а на маму – таким взглядом, будто видел ее впервые в жизни.
Глава 9
Фрида
Предложение Нуш обсуждать литературные новинки с Эрнестом за неимением в Ноттингеме салонов задело Фриду за живое. Она пробовала – несколько лет назад, и Эрнест тогда не проявил никакого интереса, но, возможно, стоит сделать еще одну попытку?
Фрида вновь и вновь возвращалась к этой идее, рассматривая ее с разных сторон. Порой она представляла Элизабет с Эдгаром, сосредоточенно склонившихся над «Войной и миром»: у пылающего камина или в уютном свете масляной лампы. Она видела эту сцену как наяву: Элизабет подперла рукой подбородок, Эдгар поправляет очки и задумчиво трет переносицу. Она почти слышала, как сестра и ее супруг перебрасываются
А еще Фрида вспоминала первые месяцы замужества, когда Эрнест каждый день приносил ей охапки книг. Когда удавалось их одолеть – в те дни английский Фриды оставлял желать лучшего, – супруг одобрительно улыбался и целовал ее в макушку, а затем собирал книги и уносил в библиотеку. После рождения Монти Эрнест стал одержим стремлением зарабатывать как можно больше, чтобы их растущая семья никогда не узнала, что такое голод. Книги приносить он перестал, видимо, считая, что чтение несовместимо с материнством.
А теперь он зарабатывал больше, дети подросли, и Фрида говорила по-английски свободно. Наверное, Нуш права: литературные обсуждения могут избавить ее от уныния и скуки, от чувства, что ей, Фриде, недоступна настоящая жизнь, какую якобы ведут сестры. И, возможно, это вернет ей Эрнеста, поможет им сблизиться. После отъезда Нуш она долго искала идеальную книгу, изучая запасы бесплатной библиотеки Ноттингема и обыскивая полки книжного магазинчика за рынком. И наконец нашла. Роман, достойный семейных чтений, против которого не станет возражать Эрнест. Готовясь удивить супруга, Фрида прятала книгу за партитурами, доставала и читала каждый день по часу, записывая свои мысли в маленький блокнотик в шелковом переплете.
Однажды вечером, когда она разучивала сонату Брамса, спрятав заветную книгу под стопку нот, в гостиную вошли Эрнест с Монти. Она перестала играть и, не убирая рук с клавиш, взглянула на часы. Половина девятого.
– Монти, любовь моя, тебе пора в постель.
– Он говорит, что слишком взволнован предстоящей поездкой в Мюнхен и не может уснуть, мой снежный цветок, – пояснил Эрнест, погладив сына по голове, и добавил: – Ты должен будешь заботиться о маме, Монти. Говорят, в Мюнхене полно нестриженых мужчин и стриженых женщин.
Руки невольно сжались в кулаки, и Фрида закусила губу. Почему он упорно называет ее снежным цветком? Снег – холодный и мертвый, а она – живая и теплая. Снежный цветок – нечто девственное, нетронутое, почти арктическое. Взгляд остановился на вазе с растрепанными кремовыми гвоздиками, которые принес Эрнест накануне. «Он хочет, чтобы я походила на эти цветы, – с горечью подумала она. – Чтобы я была изысканной белой гвоздикой».
– Эрнест, я читала «Анну Каренину». Я хотела бы поговорить о ней, когда Монти пойдет спать.
Эрнест непонимающе посмотрел на нее.
– Разве не для этого существуют ваши женские посиделки? Домашние четверги?
– Я… я от них отказалась.
Слова падали на рояль и проваливались между клавиш, покрытых слоновой костью. Она хотела объяснить, что чувствует себя изгоем в местном дамском обществе, что эти женщины скучны и придирчивы, что ей отвратительна их беспощадная борьба за превосходство. Но Монти и Эрнест смотрели на нее с таким нескрываемым удивлением, что слова замерли на устах.