Фронты
Шрифт:
Вокруг койки спящего Хорриса столпились все остальные, те, кто не осаждал парашу.
— Гляди-ка, какой у него шишак на голове, небось буйствовать будет, заметил седой капрал без подштанников. Время от времени он нюхал жевательный табак из спичечного коробка и пронзительно чихал. Любой из чихов капрала напоминал сигнал к боевой тревоге.
— Лишь бы он не храпел по ночам, — заявил некто важный в тельняшке. Будет храпеть — удавлю, как кенгуру!
Корнет Блюев, уже зарастивший свои раны, засунул руки в карманы и молча смотрел на барона. Во время проведения Контрудара
— Зачем же сразу — давить?
Он склонился над бароном и зажал его нос своими волосатыми пальцами. Барон начал задыхаться, взбрыкнул, стал нервно хватать воздух. Одобрительно хмыкнув, корнет дернул барона за ус. Ус отвалился, барон от испуга пришел в себя, вскочил на кровати и утратил весь свой грим.
— Смотрите — шпион! — возопил безымянный капрал.
— Ба! Да это же Хоррис! — вскричал Блюев.
— Ба! Да это же Блюев! — вскричал Хоррис. — Какими судьбами, дружок?!
Они разговорились. Как выяснилось для окружающих, Хоррис и Блюев прошли не одни Маневры, лично пили в Ставке Главнокомандующего, и чуть ли не оканчивали один юнкерский корпус. Хоррис, правда, в Швеции и раньше.
— Я здесь из-за самострела, — вздохнул Блюев. — Как- то, помню, надоело мне резать самурайцев, я и пальнул себе в ногу… Промахнулся, попал, понимаешь, выше.
— И что?!
— Мерзивлян уверяет, что еще не оба потеряны.
— Подумаешь! — вскричал неожиданно парень в тельнике, видимо, моряк. — Я тут знавал одного, так у него не только обеих не хватало, так и ног не было, а потом он к тому же помер…
— Заткнись, пожалуйста, — вежливо попросил Блюев, поморщившись от грубости. — И не смей, засранец, открывать рта, пока дворяне светскую беседу ведут!
А Хоррис, не разобравшись в интонациях Блюева, еще и влепил парню в тельняшке по шее.
Тут, само собой, началась драка, в которой больше всех старался старый пехотинец с перебитой и потому загипсованной ногой. Одним ударом он сшиб барона с койки и стал добивать его костылями. Хоррис взревел подобно раненному бегемоту.
Словно бы на его зов, но в порядке профилактики, в палату вбежали дюжие санитары с дубинками и кастетами наперевес…
В тот же вечер Хоррис, вдоль и поперек залепленный пластырем, был выписан. Вместе с ним в Ставку Главнокомандующего возвращался и корнет Блюев, так и не получивший повышения. Когда-то Блюев был уже поручиком, но повел себя недипломатично, вследствии чего был безжалостно разжалован.
Приятели умудрились протащить в отходящий поезд четыре ящика самурайского сидра, споили весь вагон, вышибли в купе проводника стекла и соблазнили на верхней полке спящую медсестру. В общем, прилично провели время.
Через три дня, когда эшелон остановился на перроне города Отсосовск, Блюев с бароном выставили свои опухшие лица на свежий воздух.
— Похоже, что Отсосовск, — предположил барон. — Узнаю нашу водокачку.
— Сумасшедших везут… в "Белые Столбы"… — в тоже время зашептали стоящие
Хоррис напомнил им кое-что по матери и пару раз плюнул, стараясь попасть в самую толстую. Из-за азарта он вывалился через окно на перрон, а вслед за ним (по ошибке и очень невежливо) выбросили из того же окна корнета Блюева.
29
Через пять дней мучительных размышлений, вызванных раздвоением личности барона Хорриса, частного пристава Хрюкова посетила идея. В это время он как раз сидел в деревенском сортире, и благодаря ей на радостях провалился в известное отверстие. Вызванная пожарная команда сумела вытащить пристава из выгребной ямы и минут двадцать отмачивала водой из шланга. Сменив мундир, Хрюков пришел в себя и, схватив бутыль своего можжевелевого самогона, понесся, словно ведомый самим Аполлоном, к жилищу Израиль Алексеевича Блина, как мы уже упоминали, столичного афериста и интригана.
"Значит, так, — размышлял он на бегу. — Блина надо задобрить, он, видать, важная шишка. Хорриса же я арестую к чертовой матери! Но их же два!.. Да! А что делать со вторым-то!
Хрюков резко остановился, так что бежавшая за ним и пытавшаяся его укусить собачка проскочила еще метров десять и только потом обернулась на пристава и стала весьма неблагонадежно брехать.
— Ну и черт с ним, со вторым, — решил Хрюков. — Не иначе как убьют его самурайцы, нечего его и в голову брать.
Решив таким образом, пристав продолжил свой весенний бег.
Израиль Алексеевич сидел на завалинке и, как ни странно, вспоминал пьяное побоище в ресторане «Либидо». Может быть, читателю это покажется менее странным, если он узнает, что после этого эпизода Блин увез Машеньку к себе домой и, несмотря на неоднократные стенания девушки, несколько раз терпеливо поизнасиловал. С тех пор родственники Марии-Терезы, князь и жена его — княгиня, буквально преследовали Блина по пятам, отчасти уговаривали, а отчасти угрожали, требуя, чтобы он, как честный человек, на ней женился.
"Да, здесь тебе не Столица, здесь зловонная провинциальная дыра!" — в который раз возмутился на себя Блин. Тут его благочестивые мысли расстроил некий подозрительный шорох.
— Разрешите доложить, ваша светлость, — послышался вслед за шорохом твердый официальный голос. — Пристав Хрюков, собственной персоной. Прибыл засвидетельствовать Вашему превосходительству свое глубочайшее и неизгладимое почтение, — пристав приблизился к печальному Блину.
— Апхчи! — чихнул Блин, доставая платок.
— Прошу извинить, Ваше сиятельство. Сие вызвано тем, что нахожусь при исполнении! Льщу себя надеждою на протекцию Вашего преосвященства! зачастил Хрюков.
— Оставьте меня, я в печали! — простонал Блин, зажимая руками голову.
— Слушаюсь, Ваше преподобие! Приношу заверения в беспредельной преданности! Рад стараться, ваш-выс-бродь! Не извольте беспокоиться, Ваше первостепенство! — пристав, казалось, не уставал.
Не выдержав такой настойчивости, Блин откланялся и ретировался в кабинет.