Фронты
Шрифт:
Блюев замялся, но опасаясь получить по лицу, сбегал в казарму за шваброй и приступил к уборке в опасной близости от командира взвода.
— Наблевал тут, скотина, убирай теперь! — сказал непоследовательный Слонов, после чего отвернулся от юнкера к безмолвному строю и стал мочиться, очевидно, забыв расстегнуть штаны.
— Эй, малец! Ты меня своей мокрой тряпкой не цепляй! — сказал он через минуту. — Все штаны замочил, гад!
Шокированный Блюев не отвечал. Изумившись, Слонов обошел Блюева вокруг и зловеще хмыкнул.
— Юнкер!
— Ты должен помнить, скотина, что казарма — это есть святая святых, и при гажении возле нее, через силу потом нюхать надо!.. То есть, не гадить, — потому что запахом неприятно! И, к тому же, пропадает сама идея!..
Было известно, что Слонов мог поучать юнкера хоть до отбоя, но тут на плац пожаловал майор Секер, начальник учебного корпуса.
— Ну, как успешно проходят занятия, поручик? — спросил тот с прононсом, невозмутимо забрав поручика Слонова под руку.
— Скоты эти юнкера. Раньше-то лучше были, — хрипло выдавил из себя Слонов. — Ни манер, ни образования. Только и норовят что гадить…
— Гадить? — расстроенно переспросил Секер.
— Ну да! Они вскорости в императорской комнате гадить будут! В карцер бы их посадить!.. — мечтательно сказал Слонов.
Взвод безмолвно стоял по стойке «смирно», пожирая глазами своего любимого командира. Майоре Секер был для юнкеров идеалом. В нем они находили для себя пример для подражания. Любой из юнкеров души в нем не чаял, и при случае мог бы погоны отдать, чтобы спасти своего майора.
— Ну зачем же в карцер? — удивился Секер, почувствовав всеобщее обожание. — Пусть лучше в оперу, так будет даже лучше… У вас там знакомая актриска есть, поручик?
— Есть, — прохрипел Слонов. — Будет им опера и актриска…
— Ну что ж, — загадочно пробормотал Секер и удалился.
Не успел он вернуться к себе в штаб, как Слонов подал новую команду.
— Подрав-няйсь! — возопил он, распугивая подступающие глюки. Юнкера испуганно подравнялись.
— Итак, господа, — Слонов выдержал драматическую паузу, видимо, подавляя очередной приступ рвоты. — Завтра будет марш- бросок. Тридцать верст!
Ряды юнкеров исторгли безмолвный стон.
— Ничего себе начал, — скептически подумал юнкер Адамсон.
— Тридцать верст туда, — продолжал взводный, — и сорок обратно. С полной выкладкой! А теперь — раз-зойдись!..
Юнкера, валясь с ног от усталости и валя при этом друг друга, побрели в казарму. Возмущенные порядками взводного, все пытались как-то оскорбить въедливого Слонова, а юнкер Адамсон, дернув за рукав Блюева, значительным тоном, но шепотом, резюмировал:
— Этому гаду надо темную сделать…
— Как это? — переспросил, расстроенный строевой подготовкой, юнкер Блюев.
— Темную — это значит на плацу нагадить, а на него свалить, — доложил Адамсон, а затем уточнил. — Или вломить
Озадаченный Блюев испуганно оглянулся и подумал, что в общем-то, это было бы неплохо, но чтоб Блюев при этом не участвовал…
2
Тросточка из черного дерева, которой обычно вооружался майор Секер, всегда внушала романтическую зависть юнкера Блюева. С еще большим почтением последний отнесся к появлению в казарме самого Секера.
В этот момент Блюев стоял на тумбочке, без сапог, но в фуражке, отдавая честь электрическому чудо-выключателю.
— Вот и еще один день прошел, — сказал Блюев, когда проем двери обнаружил майора Секера. Блюев смешался.
— Юнкер Блюев, если не ошибаюсь? — приветливо произнес Секер, показывая на него своей тросточкой и разя ароматом одеколона из Тоже-Парижа.
— Так точно, господин майор!
— Слезайте, что ли.
Блюев соскочил с тумбочки, поправляя дыхание и уставные синие трусы. Весь взвод, только что с необычайным интересом следивший за манипуляциями Блюева, сделал вид, что спит тяжелым сном, ворочаясь и разнообразя в казарме воздух.
Невозмутимый майор Секер, между тем, продолжал:
— Я хотел бы, господин юнкер, чтобы вы взялись за постоянный выпуск ведомостей училища. Неудобно как-то, приедет когда-нибудь к нам чиновник из Столицы, а здесь как в хлеву у быдло, один кирзач
и никакого изыскуства… Между тем искусство — это, знаете ли, десерт, или даже аля-фуршет. Поверьте мне, в некотором известном смысле, и шерше ла фам.
Секер величаво вздохнул, как бы переживая сказанное.
— Юнкер Блюев, — доложил юнкер Блюев.
— Я назвал бы эти ведомости "На посту" или "У ружья", в общем, как-то аристократично и в то же самое время — по боевому. С одной стороны, чтоб сразу бросалось в глаза, и во-вторых, чтобы каждый мог видеть это немедля… Вот такая задумка, милостивый сударь…
— Юнкер Блюев, — доложил юнкер Блюев.
— Завтра вы можете не ходить на плац, а заняться исключительно ведомостями. И обязательно в том смысле, в котором я только что пояснил.
Загадочно пожелав "приятных снов" и чему-то мечтательно улыбаясь, майор Секер удалился. Исчез он так медленно, что трудно было уловить тот момент, как он, собственно говоря, покинул казарму.
Блюев помотал головой и снова полез на тумбочку, чтобы закончить ритуал ушедшего дня. Отсюда, через окно, ему было отчетливо видно, как на плацу при свете луны вышагивает, тренируясь, худосочный юнкер Хабибулин. Юнкер старательно размахивал руками и высоко задирал ноги, показывая, что из его сапог торчит половина несвежей портянки.
— Ать-два! — говорил сам себе Хабибулин, двигаясь в обход плаца и исчезая из видимости Блюева. — Плохой дела! Буду плохо ходить, Слон накажет. Два наряд вне очередь!.. Ать-два!.. Ать-два!..