Фронты
Шрифт:
— Все-ех! — захрипел он и, опрокидывая толпу, минуя Мадам Снасилкину, бросился на второй этаж.
Майор Секер, предвидя в силу своей образованности дальнейшее, спешно ретировался, оставляя своих воспитанников в стане врага. С верхнего этажа с содомовскими криками посыпались девицы.
— Юнкер! Какая милашка! Этот — мне! — визжали они, обвешивая собою молодых дворян и желая с ними попрелюбодействовать.
Блюеву не досталась смуглая красавица — куртизанка, раздетого вида, впившись губами в его рот, повлекла его в комнату и только там дала вдохнуть воздуха.
Юнкер Блюев, стушевавшийся и робкий, сразу же отодвинулся от куртизанки и подошел к зеркалу. Блюев признал, что выглядит он блестяще, вот только сабля вызывала у него некоторое беспокойство.
"Надо бы почистить саблю. Блестит плохо", — сосредоточенно подумал он.
Куртизанка тем временем уже открыла бутылку «Салюта» и наполнила себе бокал, в то время как Блюев наконец почувствовал близкое присутствие женщины и ее неуловимые глазу очертания. Он припомнил, что в пору мужания уже любил одну барышню с соседской улицы. Без интима, но все же тайно. Блюев приосанился и, вместе с тем, почему-то представил сцену еженедельной выдачи портянок.
— А ты красивый, мальчик, — подыгрывала ему корыстная куртизанка. — Иди ко мне, что ли…
Блюев отчего-то засомневался и теперь тупо смотрел как девица раздевается, обнажая любвиобильные места и обвислые груди.
"Неужели придется фрахтаться?" — с ужасом от неизвестности спрашивал он себя. Девица искусительно подпрыгнула на диване и сказала:
— Деньги вперед.
Видимо, это должно было возбудить Блюева. Может быть, даже более. Это его возбудило.
— Какие деньги?
— Сто рублей, конечно… И ванну из сидра…
— Ты что, девка, с дуба рухнула? — изумился Блюев.
Лесбиянка обиделась:
— Обслуживай вас тут, вшивых.
— А тебе что, бесплатно — жалко, да? Тебе значит, офицеру не угодить?
От мысли, что он когда-нибудь будет поручиком, а с женщинами за бесплатно до сих пор сложности, Блюев пришел в раздражение.
Выхватив парадную саблю наголо, он стал гонять наглую самолюбивую девицу по комнате, пока не выставил ее кончиком сабли в коридор. Здесь он заметил, что оказался не одинок — в пансионате Мадам Снасилкиной-шестью стоял гам от женских взвизгиваний и рокота бескомпромиссных юнкеров, воспитанных Слоновым.
Охота на лесбиянок продолжалась с переменным успехом до прихода толстого жандарма, который арестовал одну невыдержанную девицу, успевшую дать пяти юнкерам, и сумевшую, впрочем, не получить при этом никакого удовольствия.
Дождавшись третьего свистка жандарма, все разбежались. Оставшись в одиночестве с куртизанкой, полицейский углубился в изучение возбуждающих картинок, нарисованных на стенах. В этот критический момент наверху открылась еще одна дверь и с криком — "А ты, гнедик, сюда больше не приходи!" — были выброшены два сапога, начищенных накануне юнкером Хабибулиным. Вслед за ними вылетел сам поручик Слонов. Так и не получивший желаемого, он, не разобрав, накинулся на жандарма.
Тот именем закона, ударяя при этом по голове дубинкой, успокоил возбудившегося Слонова и отправил его вместе с девицей- лесбиянкой
5
Конечно же, больше всех о знакомстве своих воспитанников с девицами из "дворянского собрания", переживал сам майор Секер. Особенно он разволновался, когда получил анонимное донесение Слонова о том, что некоторые из юнкеров заразились в "гнезде дворян" и тяжело перенесли СПИД.
Секер поручил ветеринару Мерзивляну старательно осмотреть срамные места воспитанников и выявить заболевших, на что Мерзивлян решительно отказался. Дело вовсе не в том, что он опасался заразиться, хотя и это, само по себе, немаловажно, просто никаких лекарств у Мерзивляна сроду не было. Вместо того, чтобы выполнить указ майора, ветеринар подкупил адьютанта Секера, Палыча, двумя литрами чистого, как слеза младенцы, сидра и попросил его отправить всех юнкеров на Маневры. Уже после выпитого литра Палыч согласно закивал головой, обещая обо всем договориться с Секером, и Мерзивлян вконец ему доверился и успокоился.
А Блюеву накануне выхода на Маневры снился эротический сон.
Идет Блюев в штатском по городу, и удивляется всему, чего бы не встретил. Причем, встречает он вещи престранные: плакат прибитый к стене "Размножение на улице запрещено", другой плакат — "Гадить и плеваться на улицах — запрещено", третий плакат — "Кто гадит в лифтах — тот ублюдок", но мало этого, и еще один — "Называть городового быдлом — Сибирь."
И представьте себе, ни одной липкой путанки, ни одного брошенного пьяного или окурка. На Блюеве скотноподобное штатское платье, в котором чувствуешь себя иностранцем. Люди вокруг — тоже какие-то вроде не родные, не русские, а трезвые, на вид милые и опрятные.
Ткнулся было к одному из них Блюев с претензией — "Мужик, курить не будет?", так тот отвечает изумленно — "Здесь, сударь любезнейший, не курят, сам вообще не курю — и вам не советую."
Блюев с досады от сказанного чуть было не впялил мужику, но растерялся. "Куда же я попал? — задумался он. — На Же не похоже, да и на Отсосовк, поди, тоже…
Идет дальше и щипает себя за зад, чувствует будто все со вчерашнего перепоя ему мерещится. Похмелиться надо бы, а тут напротив вывеска во всю стену — "Купец Членпродамсвоев. Закусочная. Охраняется Гильдией Купцов."
Удивился Блюев: такие заведения с детства за три версты нюхом чуял, а тут не заметил. "Может, во сне сидр чем другим пахнет?" — думает он, открывая тяжелую дверь.
За дверью явилась юнкеру длинная зала, ковром застланная, посередине стол, заставленный явствами, а у дальней стены — стойка с бородатым буфетчиком.
— Эй, любезнейший! — кричит Блюев и чувствует, что кричать-то он кричит, только слова совсем не те получаются. Что-то вроде "бисм-илла иль-рахман ар-рахим, кильды-бульды сыкозик".