Фрунзе
Шрифт:
— Показывайте… — кивнул командующий.
Вместо двух полков, что числились в составе Актюбинском укрепрайона, два неполных батальона оказались выведенными на смотр. Бойцы были плохо одеты.
— А где остальные? — с недоумением спросил Фрунзе у начальника гарнизона.
— По госпиталям, товарищ командующий, — ответил тот почтительно и мрачно.
— Что ж, давайте по госпиталям смотр им проведем… — сказал командующий.
И он отправился с обходом. Совсем уже страшные открывались картины перед видавшим виды Фрунзе. Госпиталь в Актюбинске был формально
Командующий впился взглядом в побуревшее от смущения лицо главного врача.
— Это преступление! Я предаю вас суду Ревтрибунала, главврач…
И вдруг рослый, бородатый доктор заплакал, закрыв лицо руками.
— Д-да ведь-дь д-дров же нет… — сквозь всхлипывание донеслось до Фрунзе. — Весь Актюбинск на краю гибели… Замерзаем поголовно… голодаем… врачи, сестры, санитары сами мрут…
Это была правда. Фрунзе вспомнил, как начальники попутных станций нередко отказывали даже его поезду, поезду командующего Туркфронтом, в полене дров. Холод, леденящий кровь мучительный холод был сейчас полновластным хозяином на тысячеверстной дороге. Бесконечная шестилетняя война истощила все запасы — дров, угля, нефти…
Фрунзе помолчал и, махнув рукой, пошел к выходу.
У порога он обернулся и сказал:
— Извините за вспышку, доктор… Я постараюсь принять необходимые меры…
Озабоченный, темный как туча, молча вернулся Фрунзе в вагон. Тотчас большие телеграммы полетели в Москву, Самару, Оренбург. Весь людской состав своего поезда командующий направил по госпитальным помещениям— отогревать, кормить, спасать еще не погибших…
В Актюбинске поезд Фрунзе застрял на целых одиннадцать суток. Подбрасываемые небольшие количества топлива командующий тотчас же передавал в госпитали.
С линии приходили потрясающие вести. Один эшелон сжег три четверти своих вагонов. Когда «самоуплотняться» таким способом стало уже невозможно, эшелон построился боевым порядком на рельсах и двинулся с оркестром навстречу либо гибели, либо благословенному горячему солнцу Средней Азии, Другой эшелон поступил хитрее. Для прожорливой паровозной топки командир приказал вынимать из-под поезда шпалы, через одну. Когда об этом стало известно Фрунзе, он по телеграфу предал «изобретателя» суду и оповестил об этом всю дорогу…
12 февраля Фрунзе телеграфирует из Актюбинска командующему Заволжским военным округом: «Выехать до сих пор не удалось. Дожидаемся прибытия дровяного поезда из Оренбурга, и если он подойдет к вечеру, то, может быть, завтра в ночь выедем. Задержка еще на сутки произойдет из-за необходимости распиливать дрова…»
Но вот на двенадцатый день стоянки пришел состав с дровами, которые надо было еще пилить. Вместе с бойцами — охраной поезда — Фрунзе взялся за пилку дров. Большую часть и этого топлива он немедленно передал Актюбинску.
Паровоз не без труда сдвинул
И вот, наконец, после многих дней мучительного холода показалось над необозримой казахской степью еще не жаркое, но уже теплое солнце. Это было родное, среднеазиатское солнце, намного раньше, чем в Москве, согревающее землю.
Каждый час приближал Михаила Фрунзе к родине, к горам Алатау, к Пишпеку и Ташкенту.
Вот выросли одетые снегом вершины Чимгана, навевающие летом прохладу на разморенный зноем Ташкент. Вот Келес мелькнул, вот громыхнул поезд по высокому мосту через Боз-су с деревянным старинным акведуком. Высокие чинары и кара-тереки, еще прозрачные, струились тонкими ветвями в светло-голубое, как кисея, небо. Солнце еще не слепило и не жгло. Вот потянулись желтые домики ташкентской окраины. Арбы с высокими скрипучими колесами замелькали на перекрестках.
Вот и вокзал, наконец… Поезд остановился. Оркестр грянул «Интернационал». Заместитель командующего Туркестанским фронтом Новицкий торжественно подошел с рапортом. Вытянулись встречавшие, приложив руки к козырькам.
Из-за штыков почетного караула, из-за плеч высших военных работников — Куйбышева, Новицкого и других — на Михаила Фрунзе вдруг глянули хорошо знакомые, родные глаза. Это был брат — врач Константин Васильевич, «брат Костя», с которым когда-то делил он и горе, и радость, и черствую краюшку хлеба, и кров в глиняном домике верненского писца. Константин Фрунзе работал теперь врачом в Ташкенте.
С трудом удержался командующий фронтом, едва не нарушив уставной церемонии. Чуть-чуть не вырвалось: «Костя! Ты ли?»
А потом, когда добрался до него сквозь густую толпу встречавших, засыпал вопросами:
— Что мать? Где она? Жива ли? Здорова ли?
Оказалось, что мать жива. Все это время она жила с одной из дочерей в городе Верном. Колчаковской агентуре не удалось ее обнаружить.
— Эх, ведь сколько лет не виделись! Поехать бы к ней сейчас же, помчаться!.. Да никак нельзя, Костя! — качает головой Михаил Васильевич.
Ожили в мельчайших подробностях картины не столь уж, в сущности, далекой юности. Ему, Михаилу Фрунзе, теперь тридцать пять лет, брату — тридцать девять… Свежи еще в памяти годы ученья, поездки из Верного в Пишпек, путешествие по горам Тянь-Шаня и Алатау.
— Горам я немало обязан… — как бы спускаясь откуда-то сверху, с задумчивой улыбкой говорил Фрунзе брату. — Они меня, Костя, и в тюрьмах подымали… Над отчаянием, над тоской бессильной. Как вспомню горы — словно взлечу, и сразу легче становится все переносить: издевательство всякое, возню с «парашами», даже смертные приговоры, о которых ты знаешь.
— А мы тебя, Миша, уже и не чаяли видеть в живых… Вдруг слышим — Фрунзе, Михаил Фрунзе ведет одну из красных армий на Колчака, потом в Туркестан… И верим и не верим… Неужели наш Миша? Да где же он этому делу научился… стратегии… тактике?..