Функция: вы
Шрифт:
– Ты заболеваешь. Давай купим лекарств.
– Ну уж нет. Все что мне нужно – это власть над людьми, деньги и… суп. Конечно. Спасибо большое.
Мы оба поглядели на официанта, опустившего перед ней тарелку куриного бульона. Минут через пятнадцать обещался удон. О том, что такими темпами побираться у Мару мне предстояло уже завтра, я решил подумать послезавтра.
Поджав губы, Криста подобрала ложку. Она, конечно, пыталась выдержать будничное выражение лица – как всякий человек, не умевший принимать помощь, – но хватило его ненадолго.
–
– Коньяк – это не еда, – заметил я.
– А кофе?
Мы обменялись долгими взглядами в зеркале за стойкой. Криста поднесла ложку к лицу. От уязвленной складки между ее бровей у меня защемило сердце. Чем больше мы встречались, тем чаще она представала такой: растрепанной и загнанной, на мучительном перепутье. Но во всем был смысл. Не мог не быть. Я убеждал себя в этом неделями после расставания.
– Что такое? – нахмурилась она.
Я мотнул головой.
– Ничего. Прости.
– Миш, ну…
– Все хорошо. Ешь.
С ложки пролился суп. Криста заморгала, поглядела в тарелку.
– Мне надо еще кое-что сказать.
Она так тоскливо завозила ложкой по дну, пытаясь раздавить, кажется, морковку, что мне снова захотелось обнять ее. И рассказать правду, хотя бы крошечную часть. Заверить, что случайностей не бывало. И каким бы равнодушным и холодным ни казался мир, он нуждался в ней больше, чем она в нем.
– В общем, – Криста откашлялась, – я долго думала и не была уверена, что тебе стоит это знать. В том смысле, что это ничего не меняет, ведь ты… то есть мы… то есть вы…
За нашими спинами что-то грохотнуло. Я обернулся на взрыв пьяного, глотающего извинения хохота. Паб был полон под завязку, так что с ходу я даже не понял, что произошло. Просто в одном из проходов, дребезжа, крутился железный поднос. Три расколотых бокала истекали по полу пеной.
– Вечер пятницы, – резюмировал я, возвращаясь к Кристе.
Но она продолжала смотреть. Я растерянно проследил за ее взглядом и наткнулся на наш с Ариадной стол. За ним вполоборота, передвинув мой стул, сидел очаровательно упорный, на пару недель всесильный Берти. Не отрываясь от развеселого общения с Ариадной – северно-ледовитый океан равнодушно взирал сквозь, – он подал кому-то знак. На другом конце зала сразу двое стажеров посчитали за честь убрать с глаз сиятельного битую посуду.
Ариадна заметила мой взгляд и вопросительно, едва склонившись, замерла. Я покачал головой, вернулся к Кристе.
– Ты хотела что-то сказать, – напомнил я.
Она резко отдернулась. Вернувшись к бару, ткнулась в бокал с кофе и, обжигаясь, упрямо, отпила его на треть.
– В общем, я, – откашлялась, – больше не хожу к дефектологу.
Я машинально кивнул.
– К дефектологу, да – повторила она, будто только что вспомнила это слово. – Я благодарна тебе и твоему отцу за Ренату и то, что она досталась мне по минималке, – (на самом деле логопеда-дефектолога ей нашел Мару), – но сейчас, из-за мамы, я… Я не хочу тратить впустую даже самые малые деньги.
Её жизнь состояла из звуков. Но это была не только музыка. Аудиокниги, подкасты, голосовые сообщения – к дислексикам они были снисходительнее букв. Восемь лет назад никто не думал, что проблемы с их незапоминанием существовали отдельно от опухоли. Тогда вокруг было много особенных детей, но еще больше – причин, собравших их месте. С каждой новой взрослые все окончательнее теряли веру в будущее и потому старались вообще не думать о нем.
– Мир – орфографическое чистилище, – протяжно выдохнула Криста. – Я так устала от этого постоянного дребезжания в глазах. Неужели обязательно все время писать? Почему просто нельзя говорить и слушать?
В мыслях я был слишком далеко, чтобы ответить, а потому смотрел на ее вновь сползший свитер. Я хотел бы спросить: а помнишь? (нет) Помнишь, как я сказал тебе: попугайчик слева не должен быть зеленым? (ты не имеешь права, тебя там не было) Именно малое зло дислексии подтолкнуло меня к девочке, раскрашивающей головы мозаичных птиц. Восемь лет назад я думал, что она не различала цвета. А Криста просто не смогла прочитать приложение к раскраске.
– Что ж, – выдохнул я.
– Что ж, – затаилась она.
Другого выхода не было.
– Ты должна позвонить отцу.
Пару секунд Криста глядела в суп с таким лицом, будто это была тарелка щебенки.
– Он уже сделал все, что мог.
Она имела в виду скоротечный роман родителей двадцать два года назад, после которого Аделина Верлибр бросила университет, чтобы воспитывать дочь, а отец исчез в небоскребах Эс-Эйта.
– Крис…
Она резко отодвинулась.
– Твой совет – ползать перед великими?
– Рассказать все как есть и, возможно, попросить денег – но точно не ждать февраля.
– Я о том же!
Я видел ее отца пару раз, очень издалека: безупречно одетого, журнально богатого мужчину тех средних лет, на фоне которых молодость казалась затянувшимся недоразумением. Они встречались принудительно, раз в два месяца под перезвон богемного стекла, и сорок минут ненавидели друг друга за то, что, кажется, были слишком похожи.
В общем, я знал, на что пошел.
– Речь не о тебе. И не о нем. И потом, это куда лучше, чем брать в долг и поднимать какие-то там… связи.
– О! – разозлилась Криста на все сразу. – Неужели?
Она демонстративно швырнула ложку в тарелку. Через край плеснулся, вымывая овощи, бульон.
– Он не откажет, – спокойно продолжил я, в который раз за вечер набирая салфетки. – У них есть общее прошлое.
– Оно не волновало его, когда было настоящим! Теперь-то с чего бы?!
– И все же вы встречаетесь, потому что так хочет твоя мама. Хочет от обоих. Он слушает ее. Ты и сама не раз замечала. Пожалуйста… Сделай это. Ради нее.