Фустанелла
Шрифт:
Мужчин сгребали с городов и селений и, наспех сортируя, помещали в запломбированные вагоны. Их везли на убой, таков был приказ самого Сталина, не простившего грекам их участия в интервенции Советской России в 1919-м году…
Соседи быстро учуяли, что грекам не спастись. Лишь сердобольные и сострадательные старались укрыть бедолаг кого в сараях, кого в прибрежных хижинах, кого в горах. Но таких оказалось немного. Система доносительства работала безотказно. Предприимчивые селяне сдавали зажиточных беглецов, чтобы застолбить их места на рынках и претендовать на их межи в колхозах, которые распределяли
Николаос показал свой отпускной билет явившемуся прямо в дом наряду, но офицер со шрамом на щеке приказал немедленно собираться.
– Скажи спасибо, что мать твою не забираем. Разнарядки нет. По плану только совершеннолетние греки мужского пола до 65 лет включительно. Так что собирайся.
– Я в отпуске, – попытался оспорить факт задержания Николаос.
– Ты грек? – уточнил энкавэдэшник.
– Грек, – утвердительно кивнул Николаос.
– Значит, собирайся. Иначе – зафиксируем в протоколе сопротивление органам и шлепнем при попытке к бегству. Там разберутся – в расход тебя или на поселение. На Колыму или в Казахстан.
Его вели по улице родной деревни, толкая прикладом, и он видел лица односельчан. Разных национальностей. Абхазы, армяне, русские. Они совсем недавно были так доброжелательны, рассматривая его наглаженную до стрелок на рукавах гимнастерку, так обходительны и гостеприимны, а теперь отворачивали глаза, словно по деревенской улице вели прокаженного и зараза могла перекинуться на их жилища. Они тоже боялись. Того, что эта участь пронеслась мимо, не задев их по чистой случайности. Правда, кое-кто из них смотрел и с ухмылкой, злорадствуя и торжествуя…
Пару раз грек попытался воспротивиться, но какой-то держиморда ударил его под дых прикладом, и Николаос свалился в грязь, на мгновение потеряв сознание. Всего на несколько секунд. Он встал, отряхнулся и пошел, словно вспомнил, что совсем недавно откликался на прозвище Неваляшка.
Далее был эшелон, дорога, смерти от болезней, унижения и бесконечная казахская степь. Холодная безлюдная пустыня сменилась еще более мрачным видом Рудной горы.
Греков в лохмотьях, голодных и истощенных дорогой, выгрузили, как скот, у бараков горняков. Потом была перекличка, недосчитались еще двоих. Умерших уже при подъезде к Кентау.
Коек на всех не хватило, и тогда Николай уступил свое место седому старику, изгнанному из-под Ростова-на-Дону. А сам взял отбойный молоток и отправился прямо в штольню.
– Куда без крепильщиков? – попытался остановить его местный бригадир, тоже из репрессированных. – Смена через час. Ты ж не умеешь долбить породу! Как твоя фамилия, я доложу куда следует!
– Доложи! – огрызнулся грек. – Романопулос. Николай. Так меня звали в Испании.
Непослушный горняк стучал молотком и грузил породу в вагонетки. Сам же подпирал бревнами рукотворную пещеру. А потом вылез, черный от руды, сел на камень и заплакал впервые за много лет… Безысходность стала тому причиной. Он чувствовал себя осколком от каменной пещерной глыбы, который вот-вот измельчат в порошок на горно-обогатительном заводе, расплавят и зальют в форму, превратив в свинцовую чушку.
– В стахановцы записаться решил? – недовольно бурчали старожилы, проходя мимо ретивого парня. Началась вахта. С развода. И Николая снова поставили в строй.
Выступал
– Вы должны понимать, что родина доверила вам свою обороноспособность. Как бы высоко не звучали эти слова по отношению к вам, кулацкому отребью, оголтелым врагам народа и английским шпионам. Это режимный объект. Главное здесь – дисциплина и порядок. Мы добываем руду, из которой льют свинец для снарядов и пуль. Рабоче-крестьянская Красная армия надеется на нас в преддверии большой войны с мировым капитализмом. Нельзя просто так взять орудие труда и спуститься в штольню без бригадира. А вы что? Романопулос! Выйти из строя.
Николай сделал несколько шагов вперед. Он стоял в рубашке нараспашку, и мороз нисколько не беспокоил горячего южного парня.
– В Сибирь захотел?! – Изо рта начальника клубился пар. – Или на юг, к морю?
Никто в строю не оценил юмора. Ни один даже не хихикнул. Люди, прошедшие путь депортации с насиженных мест, не воспринимали шутки своих надсмотрщиков. А с годами многие из них, кого не сумели перемолоть и ожесточить, превратить в животное, готовое убить за паек, окончательно начинали воспринимать и чужую боль, словно свою. Только это и помогало немногим из здешних скитальцев остаться человеком.
Было действительно очень холодно, и каждый из горняков невольно ставил себя на место Николая. Но Николай уже согрелся в шахте и ему было все равно, где его положенный по штату ватник, который выдали вновь прибывшим вместе с поношенными кирзачами. Он дышал полной грудью и смотрел на рудную гору, представляя ее греческим Олимпом, где ему никогда более не побывать. С той заоблачной волшебной горы, три пика которой возвышаются над морем почти на три тысячи метров, в глубокой древности боги взирали на смертных и завидовали им, ибо только у человека есть привилегия умереть.
Он не ждал ничего хорошего и действительно принял бы сейчас смерть как избавление. Но, скорее всего, Провидение уготовало ему несколько иной путь.
Нарушителя распорядка отправили в карцер. Но место заточения за дисциплинарные провинности оказалось не самым худшим помещением на поселении. Там хотя бы был бревенчатый настил, на котором можно было лечь, вытянув ноги.
Ночью старик, которому Николай уступил свое место в бараке, тихо вышел из убогой ночлежки с мыслью подкупить «вертухая» и передать своему незнакомому благодетелю через него ватник. В качестве взятки надзирателю он принес бутылочку виноградной ракии, каким-то образом припрятанной стариком и не распитой за всю дорогу. Охранник с удовольствием принял дар, но ватник не передал, отогнав деда восвояси. Тогда старик пришел во второй раз с кружкой горячего чая с куском сахара.
– На кой сдался тебе, старик, этот дерзкий парень? – удивился надсмотрщик. – Он все одно не жилец. С таким гонором замордует начальство лагерное. И не таких ломали на поселении. Холод какой. Может, и до утра окоченеет.
Чай все же передал. Кружку если и обнаружат при смене постов, то ничего не заподозрят. Кормить арестантов все равно полагалось.
Неваляшка осушил кружку до дна, проглотив сахар, чтобы хоть чуточку согреться и немного набраться сил для нового дня. Он заметил в углу что-то блестящее и разглядел в темноте православную икону.