Галили
Шрифт:
Но тогда мне было плевать на опасность. Если мне суждено умереть, говорил я себе, значит, такова Божья воля, значит, Всевышний накажет меня за то, что в гордыне своей я вообразил себя писателем, каковым вовсе не являюсь.
К тому же меня не оставляло странное ощущение, что я здесь вовсе не один, и уверенность в этом крепла с каждой секундой. Где-то поблизости находилось еще одно человеческое существо, я ощущал спиной его пристальный, любопытный взгляд. Резко остановившись, я
— Кто здесь? — едва слышно выдохнул я.
В сущности, я не рассчитывал на ответ (вряд ли тот, кто преследует в темноте бредущего по болотам сумасброда, назовется по первому требованию), но, к моему удивлению, невидимый спутник откликнулся на мои слова. То, что я услышал, не было человеческой речью, по крайне мере сначала. Звук напоминал шорох множества крыльев, словно тот, кто скрывался во мраке, подобно фокуснику внезапно выпустил из рукава множество птиц. Я вглядывался в темноту, пытаясь определить источник этого звука, и, хотя мгла оставалась непроглядной, я вдруг понял, кто это. После многолетних скитаний блудный сын «L'Enfant», Галили, вернулся домой.
Глава III
Я прошептал его имя.
Вновь до меня донесся звук, подобный шуму крыльев, но так как образ Галили стоял перед моим внутренним взором, я сумел различить его в темноте. В этом мне помог вовсе не слабый свет звезд — во мраке Галили предстал сгустком тени, он казался чернее самой черноты. И все же, вне всяких сомнений, это был он. Во всей вселенной не найти другого столь же прекрасного лица. Мне жаль, что это так. Мне жаль, что красота его остается непревзойденной. Но тут я ничего не могу изменить. Галили исключительное создание, и нам, всем прочим, остается утешаться лишь тем, что он, подобно простым смертным, не ведает счастья.
— Это действительно ты? — вновь подал я голос.
Задавать такой вопрос обыкновенному человеку было бы сущей бессмыслицей, но Галили унаследовал от матери способность посылать собственный образ в любое место по своему усмотрению. Поначалу я решил, что он предстал передо мной во плоти, но в следующее мгновение заподозрил, что это всего лишь призрачное воплощение.
Ответом мне вновь послужил тихий шелест, однако на этот раз я сумел различить внем слова.
— Нет, — донеслось до меня. — Я далеко отсюда.
— По-прежнему в море?
— По-прежнему в море.
— Чем обязан подобной честью? Ты что, подумываешь вернуться домой?
Шелест превратился в смех, но в смехе слышалась горечь.
— Домой? — переспросил он. — Зачем мне возвращаться домой? Мне там никто не будет рад.
— Я буду тебе рад, — возразил я. — И Мариетта тоже.
Кажется,
— Мне хотелось бы рассмотреть тебя получше, — сказал я.
— Если ты меня плохо видишь, это твоя вина, а не моя.
— Что ты имеешь в виду? — с некоторой обидой спросил я.
— Брат, я предстал перед тобой с той ясностью, какую ты сможешь вынести, — последовал ответ. — Ни больше, ни меньше.
Я не сомневался в том, что он говорит правду. У него не было причин вводить меня в заблуждение.
— Скоро я действительно окажусь поближе к дому.
— А где ты сейчас?
— У побережья Мадагаскара. Море дышит покоем, в воздухе ни ветерка. Вокруг моей яхты то и дело выскакивают из воды рыбы. Я подставил кастрюлю, и они прыгают прямо в нее...
Глаза его блеснули в темноте, словно бы отразили блики яркого солнца, на которые он смотрел.
— Наверное, это очень странно?
— О чем ты?
— Находиться одновременно в двух местах?
— Я к этому привык, — ответил он. — Я позволяю своему сознанию разгуливать по всему миру.
— А вдруг, пока твое сознание странствует, что-нибудь случится с твоей яхтой?
— Я сразу об этом узнаю, — откликнулся он. — Мы отлично понимаем друг друга, мой «Самарканд» и я. Смею тебя заверить, сейчас моя лодка в полной безопасности. Волны на море не больше, чем в ванне для купания младенцев. Да, Мэддокс, тебе тоже надо вырваться из дома. Здесь все воспринимаешь по-иному. Тобой завладеют мечты, ты забудешь про зло, которое совершил, тебя перестанут мучить загадки вселенной и мысли о неотвратимости смерти...
— А любовь? Ты забыл о любви, — перебил я.
— Ах да, любовь... Любовь — это совсем другое, — даже в темноте я сумел различить, что взгляд Галили, прежде устремленный на меня, уперся в пустоту. — Как бы далеко ты ни заплыл, от любви не убежишь. Она всегда будет идти за тобой по пятам.
— Судя по твоему унылому голосу, это обстоятельство тебя не слишком радует.
— Знаешь, брат, радует это меня или нет, тут ничего уже не изменишь. Правда в том, что от любви не скрыться. — Галили протянул руку. — У тебя случайно нет сигареты?
— Нет.
— Черт. Стоит заговорить о любви, и мне сразу хочется курить.
— Я совершенно сбился с толку, — признал я. — Предположим, у меня была бы с собой сигарета. Ты что, смог бы...
— Взять ее у тебя и закурить? — подхватил Галили. — Ты об этом хотел спросить?
— Именно.
— Нет. Не смог бы. Но я смотрел бы, как куришь ты, и разделял твое удовольствие. Ты же знаешь, как много я испытал, проникая в чувства других людей.