Гамильтон
Шрифт:
– Насколько приватные танцы она заказывала?
– Ревнуешь?
– широко ухмыльнулся Натаниэль.
После секундного размышления мне пришлось согласиться:
– Да, пожалуй.
– Как мило, - сказал он.
– Давай, рассказывай про Арнет.
– Танцы ей были не нужны. Она просто хотела поговорить.
– После недолгого размышления он добавил:
– Ладно, танцев ей еще как хотелось, только она так и не решилась сказать мне об этом. И мы просто говорили.
– О чем?
– Она хотела, чтобы я признал, будто ты со мной плохо
– А почему ты не рассказал об этом мне?
– Ты и так волновалась о том, что Арнет может рассказать Зебровски и остальным копам о том, что она видела. К тому же ты как раз занималась очередным расследованием убийства. Мне показалось, что тебе не нужна лишняя головная боль, и я сам с этим разобрался.
– Она еще приходила?
Он отрицательно покачал головой, и я попросила:
– В следующий раз скажи мне, хорошо?
– Если ты так хочешь.
– Хочу.
– Она ничего им не расскажет, потому что боится, что ты сделаешь то же самое - расскажешь о том, что она втюрилась в твоего бойфренда-стриптизера. Она не хочет этого признавать, но больше всего ее беспокоит, что ей на самом деле понравилось то, что мы с тобой вытворяли на сцене.
– Я не думала, что ее настолько зацепило, - сказала я.
– Она и сама не думала.
Я изучающе посмотрела на него. Ему явно было что сказать. Я попросила:
– Давай, говори, я же вижу, что ты хочешь что-то сказать.
– Больше всего мы ненавидим в других то, что нам не нравится в себе.
Я хмыкнула, и Натаниэль вскинулся:
– Что?
– Я сегодня думала об этом практически теми же словами.
– О чем именно?
Покачав головой, я сменила тему:
– Ты правда думаешь, что это придуманное прозвище не даст той парочке узнать меня под настоящим именем?
– Ага. Они будут думать, что ты стриптизерша по имени Ники, и все. Им и в голову не придет думать о тебе как-то иначе.
– Не знаю, почему меня это волнует, но почему Ники? Почему именно это имя?
– Я бы его обязательно запомнил.
– Запомнил, почему?
– Под этим именем я снимался в порно.
– Что?
– изумленно моргнула я.
– Когда я снимался в кино, мой псевдоним был Ники Брендон.
Я прищурилась, что могло означать либо усиленную работу мысли, либо то, что я слишком удивлена, чтобы связно думать.
– Ты назвал меня своим порно-псевдонимом?
– Его частью, - подтвердил Натаниэль.
Я не знала, что на это сказать. Мне почувствовать себя польщенной или обидеться?
– Отложим этот спор до тех пор, пока я не пойму, о чем он, - произнесла я, наконец.
– Поверь Анита, здесь не о чем спорить.
– Тогда почему я злюсь?
– Дай-ка подумать… В городе объявились какие-то вампы, пытающиеся на нас воздействовать, а еще тебе очень не нравится, когда поклонники узнают стриптизера Брендона, и сегодня впервые узнали тебя, хотя на сцену ты поднималась всего один раз. Если ты стыдишься моей работы, то еще больше тебя
– Я вовсе не стыжусь твоей работы.
– Ага, рассказывай.
– Не стыжусь, - упрямо повторила я, заводя машину.
– В следующий раз, когда будешь представлять меня своим друзьям, не представляй меня танцором. Так и скажи: исполнитель экзотических танцев.
Я открыла было рот, но тут же захлопнула его и молча выехала со стоянки. Мне было нечего возразить. Я предпочитаю представлять его, как обычного танцора.
– Ты правда хочешь, чтобы я тебя так представляла?
– Да нет, я просто не хочу, чтобы ты стеснялась того, чем я занимаюсь.
– Я не стыжусь ни тебя, ни твоей работы.
– Как скажешь, - ответил Натаниэль таким тоном, что становилось ясно: он уступил мне не потому, что я права, а потому что я сильнее. Ненавижу, когда он так делает. Он сдался в середине боя не потому, что проиграл, а потому что просто не хочет дальше драться. А как можно драться с тем, кто не сопротивляется? Ответ: никак.
Хуже всего то, что он прав. Меня смущала его работа. Не должна была, но все же смущала. В детстве он был беспризорником, проституткой, и сидел на наркотиках. С наркотой он завязал около четырех лет назад, вообще с прежней жизнью покончил в шестнадцатилетнем возрасте. Я знала о том, что он снимался в порно, но по-настоящему никогда об этом не задумывалась. Я предполагала, что с этим он покончил тогда же, когда и с проституцией, но не была в этом уверена. А ведь я никогда и не спрашивала. Натаниэль - верлеопард, а значит, он не может подцепить никакую венерическую заразу, и это позволяло мне смириться с его прошлым. Ликантропия успешно боролась со всем, что могло бы навредить здоровью ее носителя, избавляя его от любых недугов. Поэтому я могла притвориться, что у него было не больше сексуальных партнеров, чем мне хотелось бы думать.
Мы проезжали мимо ярко освещенного здания хлебозавода, когда я заговорила:
– Хочешь расскажу, что сказал Жан-Клод по поводу маски?
– Если хочешь, расскажи, - раздраженно буркнул он.
– Ну извини, что никак не могу смириться с твоей профессией. Теперь легче?
– По крайней мере, ты в этом призналась.
Машина медленно ползла вперед. Снега выпало сантиметров пять, а здесь уже все давно отвыкли ездить при таких погодных условиях.
– Ты же знаешь, я не люблю признавать за собой такие комплексы.
– Так что там говорил Жан-Клод?
Я пересказала ему содержание нашего разговора, и он сделал вывод:
– Наверно, дело действительно в Малькольме и его церкви.
– Может быть.
– Я удивлен, что ты не потребовала разъяснений по телефону.
– Я не знала, что той парочке от нас было нужно. Жан-Клод сказал, что мы в безопасности, и я повесила трубку.
– Я не виноват, что они нас узнали.
– Тебя, - тут же поправила я.
– Они узнали тебя.
– Ладно, меня, - процедил Натаниэль, снова начиная злиться.