Гамильтон
Шрифт:
– Свобода воли - это для людей, Малькольм. Для сверхъестественных сообществ необходим контроль.
Он снова поднялся.
– Вы вольны исполнять ордер так, как посчитаете нужным, Анита. Возможно ли, что вы проявите осмотрительность, прежде чем убивать моих последователей?
Я тоже поднялась и сказала:
– Не могу дать никаких гарантий.
– Этого я и не прошу. Просто постарайтесь выяснить правду до того, как станет слишком поздно для Салли и еще одного моего последователя, чье имя вы не желаете мне назвать, - тут он тяжело вздохнул.
–
– Вы пришли сюда, зная о том, что Салли в беде. Но я не собираюсь помогать вам в поисках второго преступника.
– Значит, это мужчина?
Не отвечая, я просто посмотрела на него, радуясь тому, что это вообще возможно. Мне всегда было тяжело сверлить взглядом вампира, которому я не могла посмотреть прямо в глаза.
Малькольм расправил плечи, словно только сейчас заметил, что сутулится.
– Даже этого вы мне не скажете. Пожалуйста, расскажите Жан-Клоду о нашей беседе. Мне следовало прийти сюда раньше. Да, я полагал, что совесть не позволит мне прибежать к той самой структуре власти, которую презираю, но то была не совесть, а грех; грех гордыни. Мне остается только надеяться, что моя гордыня не будет стоить жизни еще большему числу моих последователей.
Сказав это, Малькольм направился к выходу. Я позвала:
– Малькольм.
Он обернулся, и я спросила:
– Насколько это серьезно?
– Очень серьезно.
– Несколько часов будут иметь значение?
Он задумался на мгновение.
– Возможно. А почему вы спрашиваете?
– Сегодня я не увижусь с Жан-Клодом. Хотела узнать, стоит ли звонить ему и ставить на уши.
– Да, вне всяких сомнений, стоит, - нахмурился Малькольм.
– А почему вы не увидитесь с ним сегодня? Разве вы не живете вместе?
– Вообще-то, нет. Я живу у него только половину недели или около того, но у меня есть собственный дом.
– Сегодня вы пойдете убивать кого-то из моих родственников?
Я только головой покачала.
– Значит, будете поднимать кого-то из моих совсем холодных братьев. Чей благословенный покой вы потревожите сегодня, Анита? Чей хладный труп поднимете ради того, чтобы кто-то из живущих смог получить наследство, или ради утешения чьей-то вдовы?
– Никаких зомби этой ночью, - ответила я. Высказанное им отношение к зомби настолько меня удивило, что я даже не подумала обижаться. Никогда раньше не слышала, чтобы вампир признавал родство с зомби, гулями или кем-то, кроме вампиров.
– Тогда что может удержать вас от объятий вашего мастера?
– У меня свидание, хотя вас это совершенно не касается.
– Свидание не с Жан-Клодом и не с Ашером?
Я устало покачала головой.
– Тогда с вашим царем волков, Ричардом?
Мне пришлось снова отрицательно покачать головой.
– Так на кого ж вы променяли эту троицу, Анита? Ах да, царь леопардов, Мика.
– Снова мимо.
– Я поражен тому, что вы вообще отвечаете на мои вопросы.
– Я и сама себе
– Того факта, что вы - шлюха?
– вопрос этот он задал с ничего не выражающим лицом.
– Я знала, что у вас не получится, - заявила я.
– Что не получится, миз Блейк?
– Быть вежливым достаточно долго для того, чтобы получить от меня помощь. Я так и знала, что стоит поднажать - и вы снова станете злобным и придирчивым.
Малькольм склонил голову в легком поклоне.
– Я же говорил вам, миз Блейк: мой грех - гордыня.
– А каков же мой грех?
– Вы хотите, чтобы я оскорбил вас, миз Блейк?
– Я просто хочу, чтобы вы это произнесли.
– Почему?
– Почему бы и нет?
– Очень хорошо. Ваш грех, миз Блейк - вожделение, тот же грех, что и у вашего мастера со всеми его вампирами.
Я в который раз покачала головой и почувствовала, как мои губы растягиваются в той самой неприятной ухмылке. Глаза при этом оставались холодными, что обычно означало степень моего раздражения.
– Мой грех не в этом, Малькольм, вернее, этот не из самых близких и дорогих моему сердцу.
– А в чем же ваш грех, миз Блейк?
– Гнев, Малькольм, всего лишь гнев.
– Хотите сказать, что я вас разозлил?
– Я всегда зла, Малькольм; вы лишь даете мне мишень для моего гнева.
– А вы кому-нибудь завидуете?
Я задумалась, потом мотнула головой:
– Нет, пожалуй. Нет.
– О лени даже спрашивать не стоит. Вы слишком много работаете для того, кто этому греху подвержен. Вы не жадны, и чревоугодие вам не свойственно. А как насчет гордыни?
– Бывает, - честно призналась я.
– Итак, значит похоть, гнев и гордыня?
– Если кто-то их считает, то, наверное так.
– О, уж кто-нибудь да считает, миз Блейк, будьте уверены.
– Я тоже христианка, Малькольм.
– А верите в то, что попадете в рай?
Вопрос был настолько неожиданным, что я на автомате ответила:
– Я задумывалась об этом. Но моя вера все еще заставляет крест сиять. Мои молитвы еще способны отогнать зло. Господь не забыл обо мне, хотя правым христианам-фундаменталистам и хочется в это верить. Мне доводилось сталкиваться со злом, настоящим злом… а вы под эту категорию не подпадаете.
Малькольм улыбнулся - мягко, почти смущенно.
– Возможно ли, что я пришел к вам за отпущением грехов?
– Не думаю, что в моей власти их отпускать.
– Я хотел бы исповедаться священнику перед тем, как окончательно умереть, миз Блейк, но ни один из них не согласится выслушать меня. Они - святые люди, и даже освященные предметы, положенные их сану, загорятся в моем присутствии.
– Это не так. Освященные предметы горят только тогда, когда истинно верующий опасается за свою жизнь, или когда на него пытаются воздействовать вампирской силой.