Гамильтон
Шрифт:
– Бекку никто не насиловал, - возразила я.
– Слава богу, нет, но рука все еще иногда ее беспокоит. Ей приходится делать силовые упражнения. Рука, правда, работает, но не на все сто процентов.
– А человек, сделавший это с ней, уже мертв, - сказала я.
Эдуард просверлил меня взглядом голубых глаз.
– Ты убила его для меня.
– Ты был немножко занят.
– Ага, тем, что умирал.
– Но не умер же.
– Я был на грани смерти. Но я знал, что ты спасешь детей. Знал, что все поймешь правильно.
–
– Не делать чего?
– спросил он.
– Не заставляй меня тоже отнимать у Питера детство.
– Он давно не ребенок, Анита.
– Но и не взрослый, - возразила я.
– А как можно повзрослеть, если никто тебя этому не учит?
– Эдуард, мы выступаем против самых опасных вампиров, каких мы когда-либо встречали. Питер еще недостаточно хорош для этого. Как бы хорошо ты его не учил, он не мог достичь необходимого уровня. Если хочешь, чтобы его убили - ладно, он твой сын, но я в этом участвовать не стану. Не стану помогать ему умереть в попытке пробудить в нем эту мачистскую фигню. Просто не стану. Ты меня понимаешь? Не позволю. Может, ты и не сможешь отправить его домой, а я смогу.
– Как?
– полюбопытствовал он.
– Что значит - как? Скажу ему убираться домой, пока его тут не прикончили.
– Он не уедет.
– Я могу продемонстрировать ему, что он не годится на это, Эдуард.
– Не нужно унижать его, Анита, прошу тебя.
Это «прошу тебя» меня и достало.
– По-твоему, ему лучше умереть, чем быть униженным?!
Эдуард сглотнул так громко, что я услышала. Он отвернулся, чтобы я не могла видеть его лица. Дурной знак.
– Когда мне было шестнадцать, я бы лучше сдох, чем позволил любимой женщине себя унизить. Он шестнадцатилетний парень. Не делай этого с ним.
– Постой, что ты сказал?
– Я сказал: «Он шестнадцатилетний парень. Не делай этого с ним».
Я подошла к нему и встала так, чтобы видеть его глаза.
– Я не об этой части.
Эдуард взглянул на меня, и в его глазах стояла настоящая боль.
– Господи, Эдуард, да в чем дело?
– Его психотерапевт говорит, что то, что это с ним произошло в момент полового созревания, сыграло свою роль.
– К чему ты ведешь?
– Это означает, что в его представлении секс неотделим от насилия.
– Так, теперь подробней.
– За этот год у него было две подружки. Первая была совершенством - тихая, уважительная, хорошенькая. Они очень славно смотрелись вместе.
– И что случилось?
– Однажды вечером позвонили ее родители и спросили, что за чудовище наш сын, что причинил боль их девочке.
– Какую такую боль он ей причинил?
– Вполне ожидаемую. Она была девственницей, а прелюдия была недостаточной.
– Бывает, - заметила я.
– Но, когда девочка сказала ему, что ей больно, он не остановился.
– Похоже на претензии недовольного покупателя, Эдвард.
– Я тоже так поначалу подумал,
– А что Питер сказал?
– Что не делал ничего, о чем та его сама не просила.
– Что бы это значило?
– Хотелось бы знать.
– Так он тебе не рассказал?
– удивилась я.
– Нет, - ответил Эдуард.
– Но почему?
– Полагаю, дело в жестком сексе. Он наверняка смущается об этом говорить, либо то, чем они занимались, настолько плохо, что он боится, как бы я не посчитал его психом. Ему не хочется, чтобы я так думал.
Не зная, что на это сказать, я благоразумно промолчала. Иногда молчание - лучшее часть диалога. А затем в голову пришла мысль, которую стоило озвучить.
– Если тебе нравится жесткий секс, это еще не означает, что ты псих.
Он только молча на меня уставился.
– Не означает, - повторила я, чувствуя, что начинаю краснеть.
– Я в этом не спец, Анита. Не чувствую к этому склонности.
– Каждому свое, Эдуард.
– Тебе нравится пожестче?
– Иногда.
– У ребенка после изнасилования может наступить какая угодно психологическая реакция. Вот два варианта - либо они ассоциируют себя с насильником и сами становятся на этот путь, либо принимают роль жертвы. Питер не принял роль жертвы, Анита.
– О чем это ты говоришь, Эдуард?
– Пока не уверен. Но психотерапевт утверждает, что он ассоциирует себя и с тем, кто его спас, то есть с тобой. У него, кроме роли насильника или жертвы, есть еще один вариант; твой пример.
– Мой пример? И что это значит?
– Ты спасла его, Анита. Ты сняла с него веревки и повязку. У него только что был первый в жизни секс, и первой, кого он после этого увидел, была ты.
– Его изнасиловали.
– Это все равно секс. Всем нравится делать вид, что это не так, но тем не менее. Дело здесь может быть в доминации и боли, но секс остается сексом. Хотел бы я сделать так, чтобы этого никогда с ним не происходило, только это невозможно. И Донне это не по силам. И психотерапевту. И самому Питеру.
Глаза начало жечь. Черт подери, я не зарыдаю. Но перед глазами стоял четырнадцатилетний мальчик, на изнасилование которого меня заставили смотреть через камеру. Они хотели заставить меня делать так, как они скажут. Сделали это для того, чтобы показать, что если у меня не получится, то страдать за это придется не мне. Я подвела Питера. Я спасла его, но немного опоздала. Я вытащила его, но уже после произошедшего.
– Я не в состоянии спасти его, Анита.
– Мы уже спасли его, насколько это было возможно, Эдуард.