Гарнизон
Шрифт:
— Огонь! Огонь! — надрывался комиссар Тамас. — Живем, пока стреляем!
Кто-то вопил, кто-то рыдал в голос. Истерический вопль прорезал воздух, перемежаясь хохотом и рыданиями — похоже один солдат сошел с ума в считанные минуты. Гильзы с трех пулеметных Химер сыпались буквально дождем, сверкая латунью, желтея пластиком — для ускорения процесса Иркумов штамповал патроны из того, что было под рукой. Истоптанный снег вокруг машин покрылся рябью черных оспин — раскаленные гильзы протаивали его до земли.
Сухо — почти неслышимо на общем фоне — треснули
Размытая серо — коричневая фигура застыла в гигантском, физически невозможном прыжке длиной не меньше десяти метров. Длинные, как у гигантской лягушки ноги подергивались даже в полете, словно тварь отталкивалась от неподвижного воздуха. У чудовища остался только один глаз, точнее два человеческих слились в одно белесое бельмо с крестообразным зрачком.
Время остановилось. Тонкие многосуставчатые руки — точнее уже лапы, с десятком пальцев на каждой — потянулись к лицу Уве. Холанн сам не понял, как он ухитрился задрать ствол и нажать спуск. Винтовка едва слышно щелкнула, мигнула красным индикатором опустошенной батареи. В следующее мгновение — точнее в долю мгновения — короткая очередь из пулемета хлестнула падающего прыгуна, сбив прыжок. Мертвец забился в снегу, размахивая конечностями, как членистыми щупальцами, скрипя и шипя на одной монотонной ноте.
Кто-то потряс Холанна за плечо и сунул ему в руку батарею для лазгана. С третьей попытки, одной лишь милостью Омниссии комендант сумел-таки перезарядить оружие. И только после этого сообразил, что надо бы встать с четверенек. Рядом что-то шарахнуло, как взрыв мины или бомбы — Холанна так и не понял, что именно. В голову ударило, как в колокол — до хруста в зубах и звона в ушах. Перед глазами все поплыло, следующие несколько минут Уве воспринимал как обрывки пиктовой постановки — отдельными кусками.
Пикт — арбитр добивает прыгуна прикладом дробовика, не обращая внимания на брызгающую слизь. Склизкие пальцы подыхающей твари скользят по сапогам и плащу Боргара, не в силах разорвать ткань.
Новый пикт — странное создание, похожее на колышущийся, исходящий желтым потом бурдюк, подбирается к борту Химеры. И с расстояния метра в два начинает самым натуральным образом блевать на стальную гусеницу. Широкая пасть раскрывается, как лепестковая мембрана ожившего топливного шланга, и густая струя сложного фермента извергается на машину. Металл плывет расплавленным студнем, траки мгновенно покрываются оспинами кислотного распада, теряют форму и рассыпаются ржавой мокрой трухой. Тварь убивают, но машина обездвижена, покосилась на один бок из-за оплавившихся катков.
Смена кадра — в фонтане снега буквально из-под ног выпрыгивает что-то длинное, веретенообразное, размахивающее десятком коротких лапок.
Во рту пересохло. Глаза слезятся. Уве снова перезаряжает, на этот раз получается чуть быстрее. Откуда взялась новая батарея? Скольких врагов он уже успел убить и вообще в кого стрелял перед этим? Нет времени думать. Нет времени вспоминать. Люди живы, пока стреляют, ни мгновением дольше, комиссар был прав.
Снова пикт — Хаукон бросается в рукопашную, размахивая косой. Это отчаянный, безумный в своей разрушительной ярости прорыв. Любой враг отступил бы хоть на шаг, но только не чумные. Чудовища не знают, что такое страх или сомнения, потому не способны их испытывать. Комиссар скашивает врагов рядами, но на место каждого дважды умерщвленного сразу встает новый. Столь же целеустремленный, направленный только вперед — к живой плоти.
И тут Холанн увидел, как безумно хохочущий солдат подбирается к комиссару со спины, сжимая длинный кинжал. Помешался ли он окончательно? Кто знает… Уве понял лишь то, что сейчас Тамас будет убит одним из добровольцев Волта. И счетовод бросился на безумца, налетел сбоку, повалил в снег.
Кругом люди дрались с мертвецами, сдерживая неостановимый напор. А у правофланговой Химеры два человека хрипели и выли в ярости, пытаясь задушить друг друга, выбить глаза, разорвать горло. Впервые в жизни Холанн чувствовал не просто злобу, и не ярость. Теперь он испытал ненависть. Настоящую, неподдельную ненависть, сжигающую изнутри страшнее любого пламени. Холанн вцепился в руку с кинжалом, выкручивая ее, пытаясь выбить у врага клинок. Пальцы ныли от боли и напряжения, кровь текла с разбитых губ и сломанного носа.
Новый удар, алый фонтан ударил прямо в лицо коменданту…
— Вставай, дружище! — сказал комиссар — хрипло, лающим голосом, встряхивая косу. Большие кровавые капли осыпались с лезвия. В солнечном свете они сверкнули как неграненые рубины. Свет… Солнце выбралось из-за горизонта и озарило пустошь мягким светом с ярким розоватым оттенком. Вот и день наступил…
При виде разрубленного пополам сумасшедшего Уве почувствовал, как желудок застрял у самого горла. Только что был живой человек, теперь же он превратился в мертвеца — обычного, упокоенного. Во рту кислота подступающей рвоты смешалась с медным привкусом от крови. Исцарапанное, разбитое лицо опухло и ощущалось как сплошная болезненная рана.
— Хватай нож, — неожиданно спокойно скомандовал Тамас, поднимая косу над головой. — Сдохнем как положено, в рукопашной. Не худший конец…
Холанн откашлялся, кое-как сглотнул медную кислоту. Тошнота малость отпустила. Настоящий бой оказался совсем не таким, как Уве представлял его. Что происходило, кто кого побил?.. Все было непонятно, рвано, путано. Очевидным и ясным представлялось лишь одно — комиссар был отвратительно прав. Пришло время последней схватки, в которой оставалось только умереть не самым скверным образом.