Гавань
Шрифт:
Приехавшие выползали из автомобилей и разминали ноги, полной грудью вдыхая горный воздух. Все одинаково бледные, в одинаковых, отличающихся лишь оттенками, темно-серых костюмах, в белых рубашках, с одинаково непротокольно сдвинутыми галстуками, они никак не вписывались в величественную картину этой каменистой пустоши; и не знали, как должны себя здесь вести.
Кто-то разостлал на земле планшет и веером разложил листы проекта, прижав их по углам камешками. Кто-то тыкал пальцем в карту, потом в некие точки пейзажа, доказывая полное соответствие окружающей среды картографической проекции
— Там будет трансформаторная подстанция, — говорил кто-то с профессиональной небрежностью. — Энергию будем получать от боснийской транзитной сети, пока не вступит в строй гидроэлектростанция на Озере…
Порывы северо-восточного ветра подхватывали его слова и относили в сторону, в тишь каменной пустыни. Но это не имело значения. Люди его не слушали. Все уже было решено. Приехавшие стояли, широко расставив ноги, и ветер полоскал их штанины, надувал пиджаки и трепал волосы. Их укорила чистота обрисованной перспективы.
— Первая проблема, естественно, дорога, и надо бы прежде всего приняться за смету. Как видите, дорога должна идти вон там… потом туда… видите вон то кладбище… там будет перегрузочный пункт…
Все уже было решено, но когда бумажный план накладывается на реальную местность, человек цепенеет перед его величием, дерзновенностью, универсальностью. Пораженные, некоторое время все молчали.
— А здесь красиво, — сказал кто-то будто сам себе.
— Да, да, — отозвался другой, над всеми эмоциями которого явно доминировало чувство ответственности, — через месяц-два тут все изменится.
Они стояли на ветру и ждали. Коренастый мужчина, все так же морщась, обозревал раскинувшийся внизу пейзаж. Когда он заговорил, все замерли в изумлении.
— А где точно должно быть?.. — проговорил он, описав по воздуху круг пальцем и ткнув им в проспект.
— Что? — поспешно подскочил к нему один из проектировщиков. — Гавань? Эта бухта прямо под городком. Взгляните, товарищ Цота. Двумя большими молами мы перекрываем весь залив.
— Под каким городком? — спросил крепыш.
— Да вон там, — ответили ему. — Видите внизу крыши? Это Мурвица. Склон скрывает от нас городок.
Маленький человечек устремил взор на Мурвицу и нахмурился еще более. Очевидно, он не счел ее бог весть каким городом или, по привычке, хотел расправиться своим строгим взглядом и с обманом зрения. Инженер внимательно наблюдал за ним: для меня Мурвица все же кое-что значит, нельзя с ней покончить вот так, с ходу! Сердце его невольно заколотилось. Но судя по выражению лица крепыша, тот и не думал принимать городок в расчет. Инженер пожал плечами.
А хмурый человечек все уже основательно обмозговал и понял. Чувствуя устремленные на него взгляды, он обвел руками все четыре стороны света.
— Значит… так… — он рассек пейзаж надвое, будто яблоко, — затем здесь… — разрезал его на четыре части, — вот так и так… — освободил местность от всех излишних деталей. — Это хорошо. Очень хорошо.
Может быть, в этот момент и не раздались звуки органа, но зато каждый, обладавший хоть
Стоявший рядом с инженером смуглый кудрявый брюнет с отекшими веками и глазами навыкате, постоянно крививший губы в иронической усмешке (инженер не расслышал ни имени соседа, ни занимаемой им должности), вдруг весело хлопнул его по плечу, давая понять, что теперь все в порядке.
— Вот как дело делается, — произнес он почти с завистью и издал какой-то щелкающий гортанный звук, — взмах рукой, и все переменилось.
Есть ли Бог или его нет, в сущности, безразлично, ибо если действительно Бог создал мир, то совершенно очевидно, что он вскоре бросил его на произвол судьбы. Подобно скульптору, который утратил интерес к начатой работе и закинул ее на чердак, неоконченную и лишенную смысла.
Потому что если бы она его заботила, разве он допустил бы, чтоб ее коверкал любой, кому взбредет в голову? Чердачные мыши или бродяга, случайно заночевавший под крышей? Разве он допустил бы, чтобы плод его рук корежил и то без особых усилий, так просто, за здорово живешь какой-то человек, который только что внизу, в знаменитом ресторанчике знатно нажрался жареной ягнятины, а теперь машет пухлыми с короткими пальцами ручонками, словно избалованный ребенок, демонстрирующий себя перед скопищем теток и дядек, а по сути дела безжалостно кромсает его создание как закланного барашка? И скульптор бы сжалился над своей сухой глиной, а как же не смилостивиться Богу перед этим заливом, городком, виноградниками?
С высоты птичьего полета Мурвица казалась искусно вылепленной детской игрушкой, точной копией настоящего крошечного городка. Даже местная узкоколейка, проложенная по склону над Мурвицей и исчезающая где-то вдали, была похожа на игрушечную. Чем более высокое положение занимали созерцающие местность лица, тем более твердо были уверены в том, что справиться со всем этим пара пустяков. Краски здесь были так чисты, сценография представляла собой такой откровенный кич, что все это и правда не могло быть всамделишным: маленькие красные крыши, темные ряды кипарисов, белые тропинки среди маслин, расчерченные виноградниками холмы. Макет, вылепленный из пластилина.
Только море, даже на макете, выглядело совсем настоящим, большим, неизменным. Но и в море было трудно поверить.
Никто бы не поверил и в то, что именно здесь, в мелководном заливе Мурвицы, будут строить гавань. В этом месте море, словно огромная собака, высунуло язык и, с шумом лакая, вылизало на низком берегу широкую и мелкую бухту, песчаную, открытую знойному сирокко, глубина которой не превышала пяти-шести метров.
Сама Мурвица сбилась на узкой полоске земли между мутным морем и скалистым склоном, по которому зимой северо-восточный ветер сгонял на нее лавины тумана и стужи, а летом безжалостный зной выжигал ее словно направленным лазерным лучом. Сотня домов, над ними кладбище с часовней, впереди саженей сто берега и короткий изогнутый пирс, защищающий небольшой причал для рыбачьих парусников и гребных лодок.