Гавань
Шрифт:
Этому не поверил бы никто, а менее всего инженер Деспот, по происхождению мурвичанин, который сейчас, на исходе дня, после десятилетнего, нет, двенадцатилетнего отсутствия добрался в своем раскаленном, покрытом пылью «фольксвагене» до городка, где, правда, родился не он, а его отец, но куда до войны он ежегодно приезжал на летние каникулы.
Поэтому именно Мурвицу он почитал своей родиной. Здесь ему все ещё принадлежал пустой отцовский дом, здесь все еще жили две его двоюродные тетки (живы ли вы, тетушки?), здесь все еще каждый знал его по имени, хоть и не в лицо. (Цел ли ты еще, мой старый дом?) Он очень давно здесь не был, а сейчас, приехав, вдруг ощутил себя будто
Как понять, перст ли это Провидения или промысел какого-то меньшего по рангу бога, что именно я, мурвичанин, назначен главным инженером стройки? — не переставал спрашивать себя Слободан с тех пор, как две недели назад узнал о своем назначении. Что это — случай, не желающий выпустить нас из лап прошлого, или расчет, использующий нас в интересах будущего?
Но что именно решено использовать? Мою весьма сомнительную любовь к родному городку? Или мой старый, теперь уже несколько померкший энтузиазм, некогда бурлившее во мне стремление к Новому любой ценой — даже ценой родного городка.
После войны я приезжал сюда два-три раза, в основном случайно. Последний раз вместе с женой, когда у нас еще не было денег для более респектабельного отдыха, который Магде нравился куда больше. С тех пор минуло двенадцать лет. И не то чтобы он сам решил проводить свой отпуск иначе, а просто Магде, этой чистюле Магде невыносимым показался старый домюга без электричества и водопровода, сложенный из неоштукатуренного камня, с глиняным полом на первом этаже и с грязным дощатым — на втором; общительной Магде было невыносимо скучно в городке с одной-единственной корчмой, где каждый вечер, кроме субботы, играли в карты, а по субботам при свете керосиновой лампы устраивали танцы, и главным пунктом программы являлась пьеска «Грезы», которую ей в угоду исполнял местный гармонист в танцевальном ритме; болтливой Магде недоставало пересудов и интриг; амбициозная Магда не в состоянии была смириться даже с тем, что позднее в Загребе при встрече со знакомыми не сможет как бы вскользь бросить: «А мы, знаете, летом были в Дубровнике!» — а вынуждена будет тоскливо сообщать: «Опять ездили в Мурвицу». И без знака восклицания. Он запер машину на безлюдной, раскаленной набережной.
Господи боже мой, ведь и правда нет на всем побережье более тихого и нетронутого местечка, подумал инженер. По той же самой узкой улочке он, как бывало прежде, направился к дому. Ни одной живой души. Наполненные водой цистерны с туго завинченными металлическими крышками покоились в тени смоковниц. Раскаленный воздух был пронизан стрекотом цикад. Под палящим солнцем разливался аромат мяты и дрока.
Так жарко, а ведь еще весна! И так тихо! Как все это несовместимо с грохотом стройки, которая только что гремела в его разыгравшихся мечтах! Даже само название городка нужно будет изменить, чтобы здесь была только Гавань!
Он подошел к дому, последнему по этой короткой улочке. Отсюда уже был хорошо виден весь холм, на вершине которого посреди кладбища белела часовня. Взглянув на нее, инженер улыбнулся и только что не помахал в знак приветствия рукой. Какое здесь все крошечное и как все близко! Старинным, почти в две пяди длины ключом он отпер простой заржавевший замок. Заглянул в темную комнату с паутиной по углам и толстым слоем пыли и сразу понял, что ему нечего и думать поселиться здесь, у так называемого родного очага.
Он добродушно перекинулся парой слов со своей одряхлевшей хибарой — понимаешь, какое дело, моя старушка, — потрепал ее рукой по каменному боку и, целиком захваченный новыми планами, слишком ими распаленный, слишком
Со времени их последней встречи Катина потолстела и постарела, но была по-прежнему здоровой и проворной. Она его не узнала и не могла прочитать фамилию в паспорте, так как паспорта просто не потребовала.
— А вы, должно быть, оттуда, сверху, — объяснила она сама себе неожиданный приезд гостя в такое время года, пока, тяжело ступая, поднималась по крутой деревянной лестнице в его номер.
Слово «сверху» в ее устах обозначало множество разных понятий, но в данном случае она, вероятно, имела в виду Белые Корыта. До нее уже долетело, что туда в эти дни наезжало много чиновного люда.
— Ну и как там, наверху?
— Да идет понемногу.
— Ну ежели пошло наверху, пойдет и внизу, — заключила добродушная Катина.
Он сменил рубашку, оставил сумку в комнате, умылся у цистерны, стоящей позади дома, и до самого вечера просидел в тени платана за деревянным грубо оструганным столом перед корчмой, неторопливо попивая ароматную беванду — разбавленное водой густое красное вино. Были ли причиной тому досуг и тишина, а может, радость от нового назначения и предвкушение радужных перспектив на будущее, которое это назначение перед ним открывало, но только Слободан давно уже не чувствовал себя так хорошо и легко — без всяких забот и без всяких желаний. Со спокойной душой и с огромным аппетитом он уплел целую пригоршню барабулек — единственное, что могла ему предложить Катина.
К вечеру начали стягиваться завсегдатаи корчмы, главным образом рыбаки. Подходя к инженеру, каждый из них останавливался, внимательно рассматривал Деспота и кланялся ему; никто, конечно, его не узнавал, и здоровались они только потому, что таков был здесь обычай. Вскоре на воздухе перед корчмой составилась партия в карты, а внутри при свете той же самой керосиновой «люстры» начали играть в бильярд. Откуда-то из прошлого доносились до него звуки «Грез».
Слободан некоторое время внимательно следил за игрой картежников, потом прошелся возле бильярда, не выпуская из рук стакан с бевандой, которая подогревала его хорошее настроение. Они не признали меня, с удовлетворением размышлял он, и даже не подозревают, что я сюда принес, — я, незнакомый им человек, в обычной сорочке с засученными рукавами, такой же незаметный, как все они. Бациллоноситель невообразимых перемен. Для его сограждан великим человеком был лишь симпатичный, несколько грубоватый Никола Летричар.
Он рано ушел спать, так же незаметно, не бросившись никому в глаза и ни с кем не заговорив, — с той же загадочной, не лишенной выражения собственного превосходства улыбкой, и лег, не зажигая света, чтобы не привлечь комаров и не нарушить счастливого расположения духа.
В какой-то момент, уже засыпая на зажатой между двумя орехового дерева шкафами кровати, утопая в мягкой перине из слежавшихся перьев, он вспомнил, как Катина произнесла: «Вы, должно быть, оттуда, сверху». Значит, здесь уже кое-что известно. Может, они раньше, чем он, узнали, что наверху, в горах обнаружена нефть. Инстинктивное коллективное сознание в маленьких городках опережает все современные средства коммуникации. Бог весть, чего они ждут? Готовы ли они очертя голову броситься вместе с ним в эту авантюру или воспротивятся ей? Или просто будут молчать, выжидать, покорные любой судьбе?