Гавань
Шрифт:
Уже погружаясь в сон, он старался припомнить тех, что играли в бильярд. На их лицах не отражалось ничего, кроме пристального, неусыпного внимания к непредсказуемой траектории шара и спокойного удовлетворения от его попадания в лузу. Ему вдруг подумалось, что бильярдные шарики падают здесь в лузы с особой обреченностью, какой он нигде до сих пор не наблюдал.
И я скатился сюда сверху, словно шарик. Который потом обернется лавиной.
Но позже, во сне, который его наконец сморил, он видел не лавину, а только непрерывное головокружительное падение в черную глубокую яму, откуда — и это было ясно — нет возврата. Падая, он понял, что эту черную дыру, пронзив подземное сердце Мурвицы, просверлила
То, что в горах над Мурвицей обнаружена нефть, Слободан, как это ни странно, узнал от Магды. Магда сообщила ему об этом между прочим во время завтрака. По своему обыкновению, она заодно выложила и множество сопутствующих деталей, которые он, опять же по своему обыкновению, не запомнил. Мурвица тогда была от него так далека, и он был так далек от нее (какое им дело друг до друга?), что ни слушать, ни уж тем более расплакаться инженер не собирался. Правда, он должен был знать, что Магда попусту о таких вещах говорить не станет: конечно, она была болтлива, но болтала всегда с какой-нибудь целью.
Тем не менее он решил, что, наполняя его желудок завтраком, она одновременно хочет подкормить сплетнями его местный патриотизм.
Слободан вспомнил об этом спустя месяц, когда директор Стройпроекта — учреждения, где он работал, — вызвал его к себе и сообщил о его назначении на должность главного инженера в Управление строительством нефтяного порта в Мурвице.
— Управление формируется из представителей ряда различных учреждений страны, — сказал директор. — Орешек крепкий, потрудиться придется немало. Вы должны понимать, что ваше участие в нем будет иметь особое значение не только для строительства, но и для нашего треста. Естественно, вам придется на все это время переехать поближе к стройке. Я не сомневаюсь, что вы примете наше предложение, однако, если колеблетесь, срок на размышления кратчайший…
Директор держал себя довольно холодно, может быть испытывая некоторую неловкость оттого, что не понимал, почему эту должность надо было доверить именно ему, Деспоту. Впрочем, этого не понимал и сам Деспот.
Перед Магдой он хотел изобразить свое назначение как игру случайностей, счастливое совпадение обстоятельств — будто бы вокруг него сплелась некая сеть, имеющая свой источник в Мурвице, на его родине, и, конечно, хотел порадовать жену тем, что он угодил в эту сеть — в качестве главного инженера, представляешь! С постоянными командировочными. С распахнутой дверью в будущее. И так далее.
Между тем Магда не выказала особого удивления, и радость от его неожиданного скачка в карьере выразила весьма индифферентно. Но он уже привык к этому: она всегда становилась холодной и отдалялась от него как раз в тот момент, когда особенно была ему нужна. Но что поделаешь, такова уж Магда. Она не признавала энтузиазм, но зато не признавала и поражение.
— Вообще-то нам уже пора складывать чемоданы, — сказал он, чтобы поскорее перейти на практическую почву, где они всегда отлично понимали друг друга. — Сначала будет какое-то совещание в Сплите, а оттуда лучше всего сразу, не возвращаясь сюда, переехать в Мурвицу.
— Ах, — сказала она, словно уже раньше все обдумала, — поезжай сначала один. Я приеду потом. Ты знаешь как мне противен этот грязный дом, а жизни в той корчме я просто не вынесу. Я приеду, когда ты мало-мальски устроишься, организуешь хоть какое-нибудь человеческое жилье.
Чем ближе приближался день его отъезда, тем дальше она от него отдалялась, становилась холоднее и холоднее. Было видно, что Магда ждет не дождется, когда он наконец исчезнет. Коллеги по работе поздравляли его как-то неискренне
Но когда, мурлыча себе что-то под нос, постепенно-успокоенный ясным солнечным днем и уединением среди гор, он поднялся на то место Велебита, где континентальный пейзаж сменялся средиземноморским, напряжение окончательно спало — как излишний груз, и он весело приветствовал море и крохотные суденышки вдалеке, которые, может быть, направлялись прямо в его гавань.
Существуют люди, которые мечтают, и люди, которые строят. Есть, конечно, и третьи, которые просто за счет всего этого живут, но это уже другой разговор, и мы его здесь даже начинать не станем.
Инженер изначально был мечтателем. В студенческие годы, в те первые, исполненные энтузиазма годы сразу после войны, перед ним раскрылась перспектива грандиозных проектов, безграничных возможностей только еще рождающейся новой жизни, чистого, нетронутого пейзажа, который можно было лепить так же беззаботно, как бог месил глину в дни сотворения мира. Наглотавшись пьянящих паров восторженного энтузиазма своего поколения, Слободан мечтал о том, как он с головой окунется в коллективный созидательный порыв, мечтал о чем-то вроде Баухауза, который выражал бы командный дух всего общества. Его собственная мечта сливалась с общей, а задуманные им дела только заполняли пустоты в эскизах утопических городов.
Позже, когда Слободан начал работать в разных проектных бюро и строительных управлениях и, неудовлетворенный, переходить с места на место (нигде не находя возможности осуществить свои идеи), он понял, что мечта о Баухаузе рассыпается подобно фасадам новостроек: так, вероятно, распались и мечты самих баухазовцев. Вместо открытых перспектив, о которых они, как и мы, влюбленные в грядущее, мечтали, родились на свет серийные муравейники. Вместо созданных воображением футурологов пейзажей будущего, вместо райских сооружений Корбюзье родились дешевые, бесцветные станки для проживания. Вместо причудливых фантастических зданий повсюду вырастали однообразные спичечные коробки, которые сразу же на глазах осыпались, облезали, трескались и превращались в новые трущобы. Вместо академических рощ возникали осиные гнезда рычащих моторов, поросшие бурьяном пригороды. Еще не успев ничего построить самостоятельно, Слободан словно бы вместе с ними испытал все эти разочарования; он сжился с мыслью, что история наперед превратила нас в калек.
Но в те ранние времена, исполненные мечты, инженер абсолютно точно чувствовал и знал, что он не один: в нем словно бы жил другой строитель, более сильный, способный и целеустремленный, чем он. Этот второй никогда не поддавался ни восторгу, ни унынию, он просто был полон жажды созидания.
Нельзя сказать, чтобы вначале инженер не старался утолить эту свою жажду; позже он уже вынужден был ее обманывать пустыми обещаниями, всякими ловкими утешениями: пути мирские неисповедимы, нам не дано сполна понять истинную пользу и величие каждого банального дела, которое мы обязаны исполнять! Но жажду и голод этого ненасытного обжоры нелегко было утолить словами: он прямо бросался то на мост, то на целый жилой квартал, а иногда даже посягал на кафедральный собор. Иногда он обнаруживал поистине божественный голод, мечтал о целом мире. Даже он усвоил: мир надо в корне менять.