Гавань
Шрифт:
— Да нет, я правда понятия не имел…
— Ясно, что не имел. Вот теперь и узнал, что она собой представляет.
— Не знаю, — Слободан, потупившись, пожал плечами, даже не покраснев от этого предательства, — прямо не знаю, что на меня нашло… но все будет в порядке. Дай мне несколько дней, и я все утрясу. Все будет в порядке.
— Я надеюсь, — пробормотала Магда.
После обеда, расположившись на отдых в полутемном номере с опущенными жалюзи, она разрешила ему к себе приблизиться. В знак примирения или хотя бы трехдневного перемирия (чтобы легче его выдержать) он пустился на предварительные квазинежности
— Я сам не могу объяснить свое поведение, — сказал он, сидя в постели. — Я пробовал. Снова попробую.
— Только не наживи грыжу от натуги, — сказала Магда.
— У человека не одна жизнь, — сказал Слободан, словно не замечая ее иронии. — И в этом все дело.
— Теория номер три, — сказала Магда.
— Ты не умеешь мечтать. Ты — реалист. Тебе трудно это себе представить.
— Мне хватает забот в одной, реальной жизни с тобой, — проворчала она.
— Может быть, и правда человеку необходим этот обременительный излишек мечты, — сказал Слободан. — Но судьба нам дарует несколько жизней: одному — три, другому — пять, кошке — девять. А мы с самого своего рождения делаем вид, будто перед нами всего одна. В этом что-то неестественное, нездоровое: как легко и неразумно мы пренебрегаем тем, что нам дано.
— Неразумно — это точно, — сказала Магда.
— Во всяком случае, весьма ограниченны возможности воспользоваться этими дарованными нам жизнями. Общество функционирует таким образом, что предоставляет каждому место лишь для одной жизни, одной профессии, одной жены, одной родины. И многие быстро забывают… что им дано. А некоторые всегда сознают наличие внутри себя и других жизней. И испытывают неудовлетворение от той, которой они живут, как бы хороша она ни была.
— У тебя всего было вдоволь, — холодно сказала Магда.
— И поэтому время от времени люди рассуждают так: может, я мог стать столяром, а не архитектором или рыбаком, а не преподавателем истории. Может, я мог бы прожить свою жизнь лучше в каком-нибудь другом городе, среди иных людей, с другой женой. По сути, человеку хочется и этой жизни, и той, а может, и еще какой-нибудь третьей. И вот в один прекрасный день до него доходит, что сложившиеся обстоятельства не дают ему воспользоваться всеми девятью жизнями, а обязывают жить лишь одной, одной-единственной жизнью, и когда он это окончательно поймет, будет уже поздно, выбора у него уже нет, изменить что-либо невозможно.
— Для некоторых это благо, — сказала Магда.
— Когда человек начинает размышлять — «может быть, я бы мог…» он уже автоматически становится стариком. И нет у него больше способа изменить свою жизнь, окружение, страну, язык, боже мой, множество вещей! Ибо все эти вещи не суть мы сами, они все могут измениться в одну минуту, правда, корни этих перемен всегда скрыты
— И эту одну надо сделать по возможности лучше, — сказала Магда. — Зачем человеку другая, если его нынешняя хороша?
— Ни одна жизнь не хороша в полной мере, — сказал Слободан. — И не может быть. В этом все дело. Что-то навсегда остается в области потенциального, какие-то стороны нашего существа остаются нереализованными. А это рождает ощущение пустоты, ошибок, утраты. Другое дело — любознательность. Надежда. Поиск.
— Разве любознательность стоит того, чтоб ради нее человек приносил несчастье другим, губил собственную карьеру?
— Может быть, такова ее цена, откуда я знаю! Во всяком случае, мало кто способен заплатить такую цену.
— А ты… ты способен? — иронично спросила Магда.
Инженер пожал плечами, он уже с головой вошел в свою роль, уверовал в нее, ирония его уже не задевает.
— Когда человек слишком стар для того, чтобы поменять профессию, народ, родину, место жительства, сферу и бог знает что еще, короче, все, что его не полностью удовлетворяет, он открывает способ, единственный способ испытать свои другие жизни, другую судьбу, ну хотя бы их испробовать, если уж нельзя полностью реализовать, — это сойтись с другой женщиной.
— И это ты открыл? Да ты настоящий маленький Колумб, — сказала Магда умильно. — В твои годы открыть для себя постель! Тебе бы следовало в постели отправиться в кругосветное плавание.
Инженер усмехнулся. Бедняжка Магда, как немного ей следовало еще напрячься, чтобы все понять, а может быть, даже и построить мост, по которому устремились бы не танки, а те два китайца.
— С другими женщинами, в других городах, — продолжал он. — Только так человек хоть на миг может прикоснуться к обломкам иных, несужденных жизней, к миру возможного, молниеносным вспышкам рая.
— Маленький Колумб и множество, множество маленьких Америк.
— Итак, вдруг в обществе других женщин ты открываешь в себе черты, о которых и не подозревал. И этими свойствами ты обладаешь, это не мираж, ты действительно их имеешь, только раньше не знал об этом. Итак — ты уже другой человек, но одновременно в какой-то метафизической сущности тот же самый. Ты вдруг открываешь, что можешь жить другими мыслями, другими поступками, с другой перспективой на будущее.
— В основном пользуясь преимуществами удобной жизни и без ответственности перед собственной жизнью, — сказала Магда, отмахнувшись от него рукой. — Которую должен бы ощущать. Ты всегда был и остаешься безответственным. Поэтому-то тебе так необходима я. Ты без меня не можешь сделать ни шага.
— Почему ответственность по отношению к одной жизни, — вскипел Слободан, — должна быть больше и важнее, чем по отношению к другой? В моем представлении все жизни абсолютно равны. Я не уклоняюсь от ответственности. Я никогда не любил мимолетных любовных авантюр. От них не получаешь истинного удовлетворения. Моя цель — испытать лишь какие-то крохи своей иной судьбы. Женщина для меня только вестник, символ, катализатор моего возрождения. Если это можно так назвать. Все, что я давал тем женщинам, никогда не принадлежало и не могло принадлежать тебе. Ты ничего не теряешь.