Гавань

Шолян Антун

— Я, конечно, в этом деле профан, — сказал Слободан, — но разве нельзя создать искусственное давление?

— Это слишком дорого, — сказал Треф. — Это бы обошлось дороже, чем сама нефть. Неприемлемо, факт. Кое-кому за это всыпят, но по сути виноватых нет. Конечно, бояться нечего, найдется какой-нибудь козел отпущения.

— У нас тут есть один на примете, можно было бы его предложить на эту роль, — мрачно усмехнулся второй геолог.

Некоторое время они молчали, сидя над полупустыми тарелками, и смотрели на развороченный городок, на ленивое движение кранов в гавани.

Слободану показалось, что движется все как-то против воли, устало и вот-вот совсем остановится. Может быть, виновата жара, подумалось ему, или все, кроме меня, уже давно об этом знают?

— А я думал, здесь все уже давно об этом знают. Дирекцию-то, естественно, известили, — словно эхо вторил его мысли голос Трефа. — А тебя, старик, информировать не торопятся. Видно, ты у них не шибко в чести.

Но инженер чувствовал себя не просто плохо информированным, а обманутым. Видишь, травил он сам себя, даже земля может надуть. А потом этот обман по длинной цепочке переносится с одного на другого, и в конце концов обманутым окажешься ты один. Даже Магда знала об этом раньше меня.

— Ну и что теперь?

— А мне до лампочки, — сказал Треф. — Наша бригада прибыла уже позже. Послали, чтобы еще раз проверить, хотя до нас здесь побывали шелловские специалисты. Сейчас все демонтируется. Полная ликвидация.

— Я не о том, — судорожно выдавил из себя Слободан. — А что будет со всем остальным?

— Понятия не имею, — говорит Треф. — Что до меня, то все сложилось лучше не надо, потому что теперь я могу махнуть в Африку.

— Он у нас счастливчик, — сказал второй геолог. — Посылают на разведку нефти в Сахару. Платить будут в долларах.

— Сахара, говорят, нисколько не больше пустыня, чем эти Белые Корыта, — орал Треф. Он уже был в подпитии. Запанибратски хлопнул Слободана по плечу. — Эх, старик, все наши однокурсники разбрелись кто куда — в Германию, Канаду, Австралию, на худой конец хоть в Африку; только мы с тобой застряли на этом клочке земли, будто нас приворожили. Были мы, помнится, лучшими на нашем курсе, а устроились хуже всех.

— Может, и другим не так уж хорошо, как болтают, — улыбнулся Слободан.

— Только у них есть деньги, — сказал второй геолог.

— И еще над нами смеются, — сказал Треф. — Да мы и сами вроде бы друг друга из-за этого презираем. Недоумки будто, папуасы.

— Не знаю, — сказал Слободан. — Мне, например, трудно было бы бросить… это… столько я сюда вложил… всего! Не знаю, как назвать.

— Да еще требуешь нефти, которой нет, — Треф закивал головой, словно понимает его, — строишь сооружения, которые ничему не будут служить. И в основном — лакаешь вино. Я, правда, тоже пью. Хочу утолить жажду, раньше чем окажусь в Сахаре. Когда подступит жажда, я готов лакать даже нефть.

— И все-таки нам здесь было неплохо. — Геологиня привалилась к молчаливому геологу. — Конечно, то, чего искали, мы не нашли, но карстовая пустыня там, наверху, изумительна. Я просто влюбилась в этот пейзаж. Земля словно покрыта сланцевой черепицей. Начинаешь ценить всякую травку. Карст прекрасен!

— Да пошел он на хрен, — заржал Треф, ответив, видимо, их постоянной прибауткой.

Инженер

тупо глядел, как они болтали и явно наслаждались весьма сомнительными преимуществами мурвицкой цивилизации, такой, какой она явилась им после романтической, но нелегкой жизни в палатках среди гор. Они завершили короткий и не особенно важный отрезок жизни, и мысли их были заняты тем, куда предстоит отправиться дальше. А для меня никаких дальше нет, подумал он. И для Мурвицы тоже. Не можем же мы с ней вдруг взять и отправиться в Африку; не уплыла же еще из-под наших ног наша земля. Он поднял голову и сказал:

— Ну и что, что нет нефти! Гавань и без нее может существовать. Надо только ее достроить. Где-нибудь найдут что-то другое. Во всяком случае, хорошо иметь готовую гавань.

Никто с ним не спорил. Геологи безразлично глядели на него, занятые мечтами о своих Сахарах.

В тот вечер Слободан снова напился до потери сознания. Они с Викицей забрались на гору и, лежа на прекрасном, но жестком, бугристом известняке, пили коньяк из горлышка бутылки. Под ними от подножья горы до моря простиралась стройка, над которой холодно несли стражу на высоких столбах голубоватые прожектора. Они не прикасались друг к другу, просто лежали, и каждый говорил свое. Они были настолько пьяны, что не имели сил добраться до отеля. Расстались без единого слова.

На следующее утро инженер, опухший, с красными глазами, чувствуя свинцовую тяжесть во всем нездорово тучном теле, собрал последние силы и отправился на аудиенцию к Грашо. Теперь у входа в Грашину канцелярию сидела секретарша, и, прежде чем пройти к нему, следовало обратиться к ней. Времена меняются, это была одна из примет нового делового стиля.

— Товарищ Грашо все-таки вас примет, — сердито сказала секретарша, вернувшись из его кабинета и давая понять, что она лично не видит никаких оснований, чтобы Грашо принимал такого человека. Разве я уж до этого докатился! — подумал Слободан — до этого «все-таки».

Чувствуя крайнюю неловкость, он предстал перед Грашо. Стула, чтобы сесть, не оказалось, а Грашо делал вид, будто погружен в какие-то документы. Если б у инженера была шапка, он бы, конечно, мял ее в руках. Когда наконец Грашо к нему обратился, инженер не сразу осмелился поднять глаза. По правде говоря, и Грашо не очень хотел встречаться с ним взглядом. Может, все же и он человеческое существо, черт его знает. Кому охота разбираться в подобных вещах!

— Ну? — сказал Грашо, оставляя целую серию эффектных росчерков на лежащих перед ним бумагах.

— Я узнал, правда из непроверенных источников, — глухо проговорил инженер, — и то только вчера, будто на Белых Корытах не оказалось нефти. То есть что ее вообще не будет. И ничего другого тоже не будет. Ничего. Все ликвидируют.

Грашо наконец отложил документы, облокотился на стол и впервые посмотрел на инженера тяжелым, пристальным взглядом.

— Узнали? — сказал он. — Ну и что?

— Как это «ну и что»? — Инженер чувствовал, как в нем угасает последняя надежда: Грашо не собирался опровергать слова Трефа. — Это правда или нет?