Гавань
Шрифт:
Автор, правда, мог бы закончить и по-другому, чтобы, как говорил старый Казаич, все «было хорошо, хорошо». Но писатель предоставляет это сделать историку, который смотрит на вещи sub specie aeternitatis [29] , или журналисту, видящему их sub specie momenti [30] . У автора возникло такое чувство, что, наверно, самое подходящее ему было бы, кроме всего прочего, прочесть молитву. За инженера, за Викицу, за Магду, за Дуяма, да даже и за Грашо, и уж обязательно за Мурвицу. Ну да, конечно, и за Гавань. Ведь сам инженер время от времени молился.
29
под знаком вечности (лат.) — выражение из «Этики» Спинозы.
30
под
И все-таки мы обязаны утолить человеческую жажду к эпилогам. Люди предпочитают или счастливые развязки, или опять же смерть, что для данного случая может считаться точно так же удачным исходом. Людям нравятся катастрофы или свадьбы, похороны и рождения, то есть все то, что как-то венчает дело, когда все разрешается и входит в нормальную колею, которая исключает драму. Когда все выводится на чистую воду. Когда известно, кто есть кто и что он хочет.
Но вплоть до настоящего времени любая ситуация предстает ясной лишь в гороскопах. И поэтому автор позволит себе под конец пророчество. Разложив подобно древнему римлянину потроха разъятого рассказа, он прочитает по ним прорицания. И последующие события, которые, конечно же, развивались медленно, на протяжении долгого времени, вместит всего в три дня, чтобы, как говорил Тацит или Казаич, «разделенные, они не оставили в памяти лишь быстролетное воспоминание».
Первый день, в общем, начался так же, как многие из предыдущих. Слободан и Викица проснулись в одном из опустевших бараков, первое время даже не понимая, где они оказались. Барак производил какое-то иллюзорное впечатление — длинное, пустое пространство с гулкой акустикой, с подслеповатыми окошками, с рядами двухэтажных солдатских кроватей и разбросанными по ним дыбящимися соломенными матрасами. Редкая мешковина, из которой были сшиты матрасы, местами прорвалась, и солома, которую никто не подбирал, торчала клочками и валялась по полу. Все это напоминало заброшенный хлев. Вероятно, были здесь и блохи, потому что проснувшиеся страшно чесались. Блохи явно проголодались, долгое время не лакомились человеческой кровью.
Возле лежака, на котором они переспали ночь в объятиях друг у друга, стояло несколько пустых и одна наполовину пустая бутылка коньяка. Они употребили ее содержимое вместо зубной пасты и утреннего чая. Инженер помочился у открытого окна в прохладный осенний воздух. Видимо, ночью шел дождь, заключил он. Prima pioggia d’agosto [31] . Хотя уже, впрочем, конец сентября. Викица плакала на кровати, свернувшись от холода наподобие эмбриона.
Теперь так они и жили. Катина в один прекрасный день объявила, что уезжает, и рабочие, грузившие на машину ее вещи, заколотили досками двери и окна корчмы. В старой школе, которую Дирекция окончательно освободила, были с мясом вырваны все рамы и раскрадены двери; в брошенных, пустых домах сновали оголодавшие крысы, от мебели несло плесенью. Слободан и Викица ночевали где придется, куда заводили их пьяные дороги, и наутро оставляли после себя пустые консервные банки из-под фасоли со свининой или с сосисками и пустые бутылки из-под «медицинского бренди». Инженер оброс бородой. Она была грязная, разноперая, с проседью — один из своих хмельных дней он убил на то, чтобы разыскать среди своих многочисленных пристанищ барак, где оставил бритвенный прибор.
31
Первый августовский дождь (итал.).
В один из дней, который предшествовал описываемому, но мало чем отличался от всех остальных, они слушали протяжный тоскливый вой и причитания последней группы рабочих, которые, собираясь, чтобы вместе отправиться на автобус, вложили в свои вопли всю ностальгию по далеким горным селеньям, всю тяжесть неудавшейся жизни на стройке. По мере удаления группы голоса доносились все слабее и слабее, а потом наступила гробовая тишина. Больше уже никого не осталось.
Слободан и Викица теперь только пили и спали. Они давно утратили ненасытную жажду друг друга; исчезла надежда чего-либо достичь страстью, или просто они уже были не в состоянии любить. Ложась, они обнимали друг друга с той лишенной всякого плотского чувства нежностью, которая в пьяном мозгу создает иллюзию близости. Которая тешит их мыслью, что они не одиноки даже в этой бездонной пропасти. Они больше не ссорились: слезы Викицы и длинные истерические монологи Слободана
В это утро — первое из оставшихся трех — Викица плакала дольше обычного, а Слободан слонялся возле барака, не зная, чем бы ему без нее заняться. Когда пригрело солнце, они были уже достаточно пьяны, чтоб отправиться куда-нибудь, и им так захотелось тепла, что они спустились к морю на прибрежные камни, где в одном местечке особенно припекало солнце, разделись догола и лежали, голые и белые, и пили, и ползали по камням как ящерицы, ни о чем не думая и не говоря ни слова.
Нигде не было ни признака жизни. Никого. Молчание. Шум моря. Позже они просто забыли одеться, а может быть, это потребовало бы от них слишком большого усилия. И поэтому совсем нагие они отправились за новой порцией консервов и коньяка. С тупой упорностью, на четвереньках они перебирались с камня на камень, через рытвины, сквозь заросли ржавого железа, голые, немые. Садились, вставали, расходились в разные стороны, снова сходились, справляли нужду за первой попавшейся стенкой. Набрали припасов и опять вернулись на море.
— Все временно, кроме моря, — бормотал себе под нос инженер. Викица его не слушала, да это и не имело значения. — Хорошо, что мы напоследок открыли для себя море, как те две сестры. Да, впрочем, ты для меня и Туга и Буга [32] вместе.
Викица, обхватив руками колени, вся сжавшись, голая, сидела на камне и глядела в пустоту. На лицо ее упали слипшиеся, нечесаные пряди волос. До чего она похожа на неандерталку, обезьяну, праисторическую женщину, подумал Слободан. Хотя нет, те были первыми людьми, а мы — скорее последние.
32
Персонажи одной из исторических легенд, в которой рассказывается о выходе хорват на море. Впервые увидели море с горы Велебит пятеро братьев (здесь названы трое из них) и две сестры, Туга и Буга.
— А во мне слились все пятеро братьев, — продолжал он после длительной паузы. — Я тебе и Косиенац, и Хрват, и Мухло…
Он остановился, потому что не мог припомнить все пять имен. Несколько раз принимался перечислять, и снова кого-то недоставало. Иногда припоминал еще одно имя, но пока говорил, оно от него ускользало. Ну и здорово же я сдал, думал он, я уж совсем не тот, что был.
На второй день (из этих трех) их снова будто магнитом привлекло к себе море. На этот раз, пробираясь по тропинкам через прибрежные заросли, переходя вброд холодные отмели и перепрыгивая с камня на камень, они добрели до песчаного пляжа, километрах в двух от Мурвицы. По дороге сюда они то и дело склонялись над какой-нибудь улиткой, необычной дощечкой или комочком обкатанного и выброшенного морем мазута. Они присаживались отдохнуть, перебирая ногами сухие водоросли. Это была их личная ривьера, пустое романтическое побережье. Издали они казались туристами, которые наслаждаются прогулкой вдоль моря. Инженер шел, размахивая рубашкой, по пояс голый, волосатый.
Когда они достигли пляжа, солнце уже так сильно нагрело песок, что они свалились на него и заснули как дети. Вероятно, они спали до полудня и, может, счастливо проспали бы весь день, оторвав, таким образом, второй листок этого черного календаря, если бы около полудня их не разбудили голоса. Проснувшись от этого крика, инженер ощутил страшную головную боль, вызванную или похмельем и слабостью, или сном на солнцепеке. Инстинктивно он потянулся за бутылкой. И тут заметил, что Викица уже не спит, а сидит в своей излюбленной неандертальской позе, обхватив руками колени, и смеется. Это было непривычно: он давно не слышал ее смеха.
Она смеялась над тремя парнями и девушкой, которые метрах в пятидесяти от них бегали друг за другом по песку, громко перекликаясь, притворно падали и бросались пригоршнями песка, будто золотистыми конфетти, тут же выплевывая его изо рта, вытрясая из волос и вытаскивая из глаз. Все были загорелые, мускулистые, гибкие, резвые, будто жеребята. Трое юношей старались насыпать как можно больше песка в волосы девушке. Она весело отскакивала от них и визжала.
Там, где песчаный берег переходит в редкий и низкорослый кустарник, стоял их маленький «фича» с целой пирамидой багажа на крыше. Один из парней извлек из машины ярко-красный мяч, и тут же все четверо бросились в море, невзирая на холод, прыгая по мелкой воде, брызгаясь, хохоча во все горло и перебрасывая мяч из рук в руки, как будто передавая друг другу какой-то неисчерпаемый сосуд веселья.