Где ты?
Шрифт:
— Я слишком много болтаю, да?
— А что, у меня скучающий вид? — ответила она вопросом на вопрос.
— Для этого ты слишком хорошо воспитана. Извини, я просто выплескиваю скопившиеся за неделю слова. Я столько вкалывал, что почти и не разговаривал.
Внутри было не протолкнуться: в редакционном офисе собралось около трехсот человек, и празднование уже шло полным ходом. Целая бригада официантов сбивалась с ног, поднося еду к буфету, осаждаемому толпой. По большей части эти воины, облаченные в белые ливреи, были вынуждены возвращаться с полдороги, поскольку их подносы пустели прежде, чем они успевали добраться до цели. Разговаривать, слушать и даже танцевать в такой
— С чего ты взял, что придет именно этот, а не левый или правый?
— Ни с чего, просто привычка. И потом, какой бы лифт ни пришел, посередине мне до любого из них одинаково близко…
Не успел он договорить, как на панели над его головой зажегся зеленый огонек и раздался звонок.
— Видишь, я угадал!
Мэри не шевельнулась. Она стояла, прижавшись лбом к стеклу. Филипп дал лифту закрыться и тоже подошел к окну. Не сводя глаз с улицы, она вложила свою руку ему в ладонь.
— С Новым годом, — сказала она.
— Да мы уже полчаса назад друг друга поздравили!
— Примерно в это же время в прошлый Новый год ты нашел меня, и тогда мы тоже пробирались сквозь толпу, только там, внизу, а не здесь. Вот, пожалуй, и вся разница. Но вообще-то мне жаловаться не на что, с тех пор мы поднялись на тридцать три этажа!
— Что ты хочешь этим сказать?
— Филипп, вот уже год как мы ужинаем вместе три раза в неделю, год как ты рассказываешь мне всякую всячину, а я — тебе. За этот год мы обошли все улицы Сохо, Виллиджа, Нохо, а однажды в воскресенье добрались даже до моста Трайборо. Должно быть, мы пересидели на всех скамейках на Вашингтон-сквер, перепробовали все поздние завтраки в нижней части города, выпили во всех барах, и в конце каждого вечера ты неизменно провожаешь меня до дома и с этой своей смущенной улыбочкой убываешь. И каждый раз, когда твой силуэт исчезает за углом, у меня сжимается сердце. По-моему, я уже хорошо знаю дорогу, и ты можешь позволить мне возвращаться домой одной.
— Ты не хочешь, чтобы мы встречались?
— Филипп, я неравнодушна к тебе и не могу поверить, что ты этого не видишь! Когда же ты наконец перестанешь думать только о себе? Это тебе решать, прекращать или нет наши отношения, если они, конечно, вообще существуют! Не можешь же ты быть до такой степени слеп!
— Я причинил тебе боль?
Мэри глубоко вдохнула, подняла лицо к потолку и тихо выдохнула:
— Нет, это сейчас ты делаешь мне больно. Вызови этот чертов лифт, пожалуйста!
Филипп растерянно подчинился, и двери лифта тут же распахнулись.
— Слава тебе господи! — выговорила она. — У меня аж дыхание перехватило!
Она проскользнула в кабину. Филипп придержал двери, не зная, что ему делать и что сказать.
— Дай мне спокойно уйти, Филипп! — взмолилась она. — Я обожаю, когда ты валяешь дурака, но сейчас твоя глупость граничит с жестокостью!
Она оттолкнула его, и двери закрылись. Филипп вернулся к окну, словно желая увидеть, как она выходит из здания, проводить ее взглядом. Усевшись на подоконник, он уставился на копошащийся внизу людской муравейник.
Уже две
Он поджидал ее у ворот маленького аэродрома в двадцати километрах от города. Бородатый, в кожаной куртке, он походил на идола пятидесятых годов, и ему это нравилось. А Сьюзен нравилось порой чувствовать себя как в кино.
Ранним утром он возвращался на аэродром, а она спешила к себе в деревню. Открыв окна джипа, она упивалась ароматом влажной земли и хвои. Позади нее вставало солнце, и когда она изредка оборачивалась, чтобы взглянуть на вздымающийся за ней шлейф пыли, то чувствовала, что живет. Но, когда красно-белые крылья самолета пролетели над ее крышей в двадцатый раз, глядя, как самолет превращается в маленькую точку на горизонте, Сьюзен на полпути развернула машину и вернулась домой. Кино закончилось.
Филипп с букетом в руке нажал кнопку домофона. Через несколько секунд замок открылся. Удивившись, он поднялся на четвертый этаж по разбитой лестнице. Пол скрипел под ногами. Не успел он нажать на звонок, как старая синяя дверь распахнулась.
— Ты кого-то ждала?
— Нет, с чего ты взял?
— Ты даже не спросила, кто это, когда я позвонил снизу.
— Во всем Нью-Йорке никто не звонит так коротко, как ты!
— Знаешь, ты была права!
— В чем?
— Во всем. Я в самом деле круглый дурак. Ты великодушная, блестящая женщина с чувством юмора, красавица, ты делаешь меня счастливым, а я слеп и глух.
— Не нужны мне твои комплименты, Филипп!
— Без разговоров с тобой я чуть было не спятил, без наших ужинов потерял аппетит и, как последний идиот, вот уже две недели пялюсь на телефон в ожидании твоего звонка.
— Потому что ты и есть последний идиот!
Он хотел возразить, но она не дала, прильнув губами к его губам, языком к его языку. Он выпустил из рук розы, чтобы ее обнять, и тут же был втянут внутрь крошечной квартирки.
Уже ночью в приоткрывшуюся дверь высунулась рука Мэри и забрала лежавший на коврике букет.
Школа отнимала у Сьюзен все больше времени. В классе теперь ежедневно собиралось около шестидесяти учеников, их число колебалось в зависимости от настроения ответственного за их доставку в школу и усердия самих ребятишек. Ученикам было от шести до тринадцати лет, и Сьюзен приходилось изобретать самые разнообразные программы, чтобы им захотелось прийти в школу и на следующий день, и в дальнейшем. В середине дня она обедала маисовой галетой в обществе своей новой сотрудницы Сандры. Сьюзен сама ездила за ней в Сан-Педро, молясь про себя, чтобы та не прилетела на самолете с красно-белыми крыльями. Опасаясь ненужной встречи, она предпочла подождать новенькую в бараке, заменявшем собой терминал.