Генерал МИД
Шрифт:
– Где написано, что на прогулку можно выводить в наручниках? спрашивает Дима.
– Положено.
– Наручники - это спецсредство, и есть перечень случаев, когда можно применять это спецсредство. В наручниках на прогулку не пойду.
– Так вы не пойдете?
– Нет. И ещё напишу на вас жалобу, что меня лишили прогулок.
В общем, боролся за свои права всеми способами. Перестукивался с соседом через стенку. Уголовный кодекс ему передал. Был там хитрый способ передачи через канализацию. А потом, уходя на этап, оставил соседу продукты.
Там, в Екатеринбурге, Диму нашел его адвокат
Потом он уже узнал, что Екатеринбург его принимать не хотел и боролся с Москвой за то, чтобы Якубовский отбывал наказание в столице. Москва победила, выдворив его за сотни километров от своих ворот.
Настал день нового этапа. Последнего. Теперь пункт конечного назначения был известен - Нижний Тагил. Особая зона, где традиционно отбывали наказание бывшие менты, а также советские и партийные работники. Тоже бывшие, естественно.
Поезд отошел часов в шесть-семь вечера. Дима сидит в купе, все нормально. А в поезде девчонки, причем в соседнем купе. Якубовский их не видит, но чувствует. Никаких мыслей о сексе не возникает. Просто, рассказывал Дима, когда женщины с тобой в одном этапе, чувствуешь себя сильным. Хочешь им хоть чем-то помочь. То есть не секс на уме, а совсем другие чувства.
Весь вагон ходил ходуном. Кто что мог, то и передавал: сигареты, еду. Якубовский тоже отдал этим незнакомым девчонкам все, что у него с собой было: шапку, шарф, тренировочные брюки, джинсы, куртку. Способ был простой. Дело в том, что через весь вагон протянулась батарея, которая неплотно прилегает к стене, руку просунуть можно и даже пожать руку соседу...
Весь этап слал девчонкам гостинцы через Якубовского, поскольку он был от них через стенку. Они сидели в последнем купе, а Дима в предпоследнем. Все это он делал бескорыстно, думая лишь о том, что я буду гордиться им. И в Тагил приехал налегке.
А потом он увидел меня. Я была в белом свитере, в юбке, в сапогах и черной дубленке. Никогда не забуду, как нам устроили свидание и весь отряд выгнали на улицу, чтобы мы остались наедине. Мы лежали на кровати дневального, и он эту простыню нюхал потом месяца два, пока она не провоняла им самим. И тогда он унес её в стирку.
Наши ссоры
Почему Дима упрекал меня в предательстве? Только потому, что я не смогла пересесть с одного самолета на другой и сразу оказаться с ним. Он-то надеялся, что прямо из Израиля я полечу к нему. Но я не могла, не заезжая домой, в Сосновый Бор, не повидавшись с сыном и с родителями, не решив несколько неотложных дел, броситься в Нижний Тагил.
Дима, как ребенок, хочет получать все и сразу. Какие-то вещи он просто не желает брать в расчет. Но, с другой стороны, его можно было понять. Он был лишен свободы, находился в зоне, и единственным лучиком в этом существовании могла быть только я.
За все время нашей любви мы с ним серьезно ссорились всего два раза. И всегда по моей инициативе. Это было не очень красиво, потому что мы были не в равном положении. Я могла хлопнуть дверью, а он не мог. Не мог даже
Первая крупная ссора была связана с Мариной. Дима всерьез уговаривал меня жить вместе, то есть втроем. В Канаде у него будет Марина, а в России - Ира. Или переселиться в Арабские Эмираты и жить там всем вместе в полном согласии с мусульманскими законами.
Второй раз мы поругались из-за моих амбиций. Мне казалось, что Дима слишком на меня давит, потому что он мне начинал диктовать, с какими клиентами я могу общаться, а с какими - нет. В конечном счете, получалось так, что все внимание я должна уделять одному Диме. Меня это не устраивало. Тем более что поначалу у меня оставалось время и на других клиентов. Среди них были люди, которых я как адвокат вела два-три года, мне было тяжело с ними расставаться. Не говоря уж о том, что эти люди вынуждены были искать другого адвоката, которому пришлось бы знакомиться с их делом с чистого листа.
Состоялся довольно резкий разговор на повышенных тонах.
– Не позволю, чтобы ты мне указывал, с кем общаться! Я сама знаю, как мне поступать. Без тебя жила хорошо и дальше проживу не хуже!
– сказала я.
А он просто переживал за меня, боялся, что может быть какая-то подстава, что попытаются влиять на меня через того или иного клиента. Перестраховывался ли он? Не знаю.
Я ушла, хлопнув дверью, а с Димой в тот же вечер случился сердечный приступ. Мне позвонил его адвокат и сказал, чтобы я утром пришла в тюрьму, иначе Якубовский точно повесится. На следующий день я приехала в "Кресты" рано, даже не опоздала. Дима первым попросил прощения. И мы решили, что я буду работать только с ним. Он своего добился.
Кстати, тот самый мой подзащитный в "Крестах", который и познакомил меня с Димой, был тоже в меня влюблен и предлагал выйти за него замуж, когда он освободится из тюрьмы. Он состоял в одной влиятельной группировке, был далеко не рядовым её членом.
После того как я обещала Диме оставить ради него других клиентов, начались проблемы. Тот подзащитный не соглашался, говорил, что будет вполне достаточно, если я поработаю с Димой полдня, а оставшееся время с ним. Они были в разных камерах, но в тюрьме при желании можно достать любого. Он запугивал Диму, угрожал ему, но Якубовский стоял на своем: "Нет, Ира будет работать только со мной". Дело кончилось тем, что моего подзащитного перевели в другой следственный изолятор.
Эта борьба из-за меня длилась довольно долго. Дима переживал, а мне было приятно, что мужчины соперничают. Это льстило моему самолюбию. И я понимала, что дело не только в моих адвокатских достоинствах.
Но моя мама все время охлаждала мой пыл и пыталась вернуть меня на землю. "Ты ему нужна, пока он в тюрьме, - говорила она.
– Потом он выйдет на свободу, у него будет столько женщин, сколько было жен, и он тебя бросит". Я не спорила с мамой, в глубине души признавала её правоту. Поэтому долгое время серьезно к Диминым чувствам не относилась. Потом он мне признался, что, если бы я повела себя как другие женщины, стала бы сразу вешаться на шею, оказалась бы доступной, ничего бы не вышло. Конечно, в моем сдержанном поведении Диме виделся момент новизны. Ему никогда не отказывали раньше. И моя неприступность его притягивала.