Генерал Самсонов
Шрифт:
– Они не продвигаются, - заметил вполголоса генерал Филимонов, подрубая последнюю надежду.
– Ну теперь нужно ожидать беды!
– громко произнес Мартос.
– Александр Васильевич, надо решаться!
Напрасно командующий прождал целый день. Тринадцатый корпус не принес спасения армии.
– Петр Иванович, давайте приказ на отступление, - велел Самсонов.
– Надо отступать на Хоржеле, - предложил Мартос.
Хоржеле был городок восточнее Нейденбурга, через который начинал наступление Клюев.
Дали карту.
– Хоржеле занят немцами, - сказал Самсонов.
– Должно быть, Преображенский отступил. Надо - на Нейденбург, там во всяком случае оборону держат бригада Штемпеля и Кексгольмский полк. Петр Иванович?
– спросил он у Постовского.
Но начальник штаба не знал, что ответить. Видно, остановка Клюева и отверзшаяся вслед за этим пропасть потрясли Петра Ивановича.
– Значит, на Нейденбург?
– снова спросил Самсонов.
Мартос чиркнул спичкой и закурил. Сквозь сизый табачный дым, царапающий горло, Александр Васильевич увидел мрачные глаза Николая Николаевича, как будто взывающие: "Решай!"
– На Нейденбург!
– сказал Самсонов.
Стали писать приказ.
– Николай Николаевич, отойдемте-ка в сторонку, - предложил командующий и взял Мартоса под локоть.
Мартос отвел руку и затоптал папиросу. Они отошли на несколько шагов, и Самсонов сказал:
– Николай, на тебя последняя надежда. Прошу тебя поспешить в Нейденбург и принять все меры для обороны. Удержим Нейденбург - мы спасены.
– Ясно, Александр Васильевич, - ответил Мартос вполне официально. После отдачи необходимых распоряжений по корпусу я направляюсь в Нейденбург.
– Николай!
– сказал Самсонов, волнуясь.
– Я сделаю все возможное, - пообещал Мартос.
Александр Васильевич хотел услышать от старого товарища слова сердечной поддержки, но не услышал. Мартос будто окаменел. Может быть, он не простил командующему задержки или же просто был озабочен предстоящим отступлением, это осталось неведомым.
Самсонов больше не пытался вызвать в нем сочувствия.
Приказ написали, отправили офицеров к Клюеву и Мингину. Сумерки сгущались, слышались крики самсоновского конвоя, готовившихся к отъезду. Мартос опять закурил. Александр Васильевич закашлял и кашлял, хватая воздух раскрытым ртом, несколько минут.
Над холмом, ввинчиваясь и скрежеща, пролетел тяжелый снаряд. Он разорвался в лесу за холмом, за ним зазвенел новый. Немцы били из Гогенштейна по тылу пятнадцатого корпуса и по холму.
Три или четыре шрапнели разорвались перед холмом. Шрапнельные пули, гудя, секли кусты. По шоссе кинулись толпой Нарвский и Копорский. Их никто не останавливал.
– Вам пора, Александр Васильевич, - поторопил Мартос командующего
И Самсонов со штабом уехал, оставив пятнадцатый корпус, который до сего дня разбил три германских
Обстрел продолжался. Пронзительно завизжала лошадь. Рядом с Мартосом упал толстый сук. Мачуговский нервно охнул, но не сдвинулся с места, подписывая распоряжения начальникам дивизий.
– Готовьтесь к отходу, - сказал Мартос.
– Как получим подтверждения из дивизий - выступаем.
Он мог и сейчас покинуть холм, связные догнали бы штаб и на походе, но Николай-Николаевич точно так же, как и Самсонов, дожидавший Клюева, руководствовался своим пониманием. Он не замечал ни пуль, ни раненых. Когда-то по заледенелым скалам в декабре семьдесят седьмого года он прошел с Волынским полком в составе отряда старого Гурко через Балканы, замерзал, срывался и боялся, что кто-нибудь заметит, что ему страшно. В том переходе ему исполнилось девятнадцать лет. Теперь многое остыло и перестало обжигать. Тогда он с сочувствием воспринимал новость, что один юный подпоручик накануне штурма Плевны застрелился только из-за того, что товарищи могли заметить его волнение. А нынче все изменилось.
Даже то, что он почти дошел до Царьграда, стоял биваком на высотах у Константинополя, давно не волновало Николая Николаевича. Ему казалось, что сентиментальное время, когда Россия позволила себе роскошь воевать ради чувства сострадания, миновало.
Спустился Мартос с холма уже ночью. Было темно и душно. Обстрел утихал. Командир корпуса ехал спокойным шагом, опустив голову, и слегка подремывал. Судя по всему, ему предстояла еще одна бессонная ночь...
К Мартосу как будто подходил подполковник-артиллерист, говорил, что надо повернуть обратно и выручать орудия, потом башибузук в алой феске выглядывал из-за дерева, показывая на небо.
Николай Николаевич поднял голову, оглядел спутников. Штаб и конвой мерно двигались по шоссе.
Перед рассветом Мартос пересел в автомобиль и уснул. Спал он недолго, сперва до него донеслись голоса, о чем-то спорившие, затем фраза, что Нейденбург занят немцами. Он открыл глаза и увидел, что уже светло, а автомобиль стоит в какой-то большой деревне, возле дверей незнакомые люди в форме пограничной стражи.
Мартос надел фуражку и сердито крикнул:
– Кто такие?
Ему доложили, что еще вечером Нейденбург взят немцами, а бригада Штемпеля и Кексгольмский полк отошли.
– Вот как?
– раздраженно произнес Николай Николаевич.
– Что за глупость вы болтаете?
Он вылез из автомобиля, поправил шашку с позолоченным эфесом /"За храбрость"/ и стал выговаривать поручику пограничной стражи, что тот распускает панические слухи.
Мачуговский заметил, что это может быть и правдой, надо проверить.
– Вот поезжайте и проверьте?
– обрезал его командир корпуса.
Мачуговский вздохнул, поджал губы.
– Немцы!
– вдруг ахнул шофер, показывая на рысивших по улице всадников в серых зачехленных касках.