Генеральские игры
Шрифт:
— Ой, убил! А если я тебя повезу на помойку, ты обязательно ляжешь и выкатаешься в грязи?
Он растерянно моргал.
Она встала.
— Сегодня, дорогой, сеанс близости отменяется. А насчет справочки — это серьезно. Учти.
Шоркин вернулся домой за полночь злой и расстроенный. Хуже нет, когда баба начинает предъявлять на тебя права собственницы. В конце концов, он не набивался к Руфине, она положила его рядом с собой сама. Не очень-то он ею и дорожит сегодня, можно найти и получше, посвежей, поинтересней.
Итак, в сложившейся ситуации самое правильное — сделать ручкой и хлопнуть дверью, но… Финка — сестра хозяина. Трудно сказать, что может выкинуть баба, которая вообразила себя влюбленной. Впрочем, возможно, что у неё и в самом деле возникло серьезное чувство, а это чревато непредсказуемостью поведения.
Нет, резко рвать нельзя. Надо сделать так, чтобы отношения угасали медленно, сами собой. Меньше встреч, реже общение.
С этой мыслью, стараясь не разбудить жену, Шоркин прошел в кабинет. Нажал клавишу автоответчика с записями дневных сообщений. Их было немного, только два. Одно сразу насторожило.
— Миша, ты срочно нужен. Позвони с утра как можно раньше.
Мишей Шоркина звал только Давид Бергман. Звонить по пустякам Давид не станет.
Шоркин вышел на Бергмана ровно в шесть.
— Миша, ты? Приезжай сейчас же. Я у Корнелия.
Полковник встретил Шоркина у двери.
— Поговорим во дворе. — Голос Давида выдавал тревогу. — Миша, у нас прокол.
— Воскрес Блинов? — съязвил Шоркин. Однако полковник не обратил внимания.
— Хуже. На моей базе побывал офицер контрразведки.
— Ты говорил, что на базу проникнуть нельзя. Не могло это кому-то просто померещиться?
— Какое, к черту, померещиться! Он уходил с треском. Высадил «КамАЗом» ворота, прорвался наружу и ушел. Его преследовали, но тщетно.
— Как вы узнали, кто он?
— Мой человек видел его в арсенале, когда шло следствие. Это майор Рубцов из военной контрразведки. Потом он же видел майора в поезде, когда тот отрывался от моих ребят.
— Что требуется от меня?
— Это требуется не только от тебя. От нас. — Полковник показал, что раскладывает ответственность на плечи всех участников траста. — Под угрозой общее дело.
— И все же, что требуется от всех нас?
— Рубцова надо нейтрализовать.
Ах, как гибок, как тонок язык!
— Это опасно. Рубцов — не Блинов. Из-за него на уши встанет вся контрразведка.
— Миша, в порту ждет груз «Фудзи-мару». Я должен спокойно погрузить товар. Ты понимаешь? Рубцов сегодня — проблема номер один.
Шоркин мысленно выругался.
«Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет и проблемы». Это выражение, приписываемое Сталину, напомнил сейчас Шоркину Бергман — демократ и ярый антисталинист.
Три дня назад они — Шоркин, Давид, Корнелий, Герман Резник и гость из столицы Аркадий Иванович Вильчицкий, известный «правозащитник», борец за права человека, — завтракали в офисе «Вабанка». Вильчицкий —
В тридцать седьмом году семью Вильчицких — отца и мать — приговорили к расстрелу. Юного Аркашу без прав на настоящее и будущее выслали в Караганду. После реабилитации родителей Вильчицкий посвятил себя восстановлению имен тех, кого растоптал и растер в лагерную пыль коммунистический режим.
После нескольких рюмок, когда разговор принял общий характер, Давид вдруг заметил:
— Списки жертв — это прекрасно. Но вот в назидание потомкам стоило бы опубликовать имена палачей и их подручных.
Шоркин увидел, как побледнел и смутился Вильчицкий. Бергман невольно задел струну, звук которой был неприятен гостю. Отец Вильчицкого — Иван Ефимович был сотрудником особого отдела НКВД и стоял у истоков системы репрессий. Он рьяно боролся с «врагами народа» и своей подписью благословил на смерть сотни людей. Однако в тридцать седьмом, когда потребовалось сменить окровавленные перчатки на новые, чистые, каратель Вильчицкий сам был зачислен в разряд врагов. Теперь его имя в списках жертв массовых репрессий, но разве сын согласится на публикацию имен палачей?
Разговор окончился как положено: демократически настроенные собеседники осудили репрессии и уничтожение людей. И никто — ни Корнеяий, благословивший исчезновение Блинова, ни Давид, просящий решить «проблему Рубцова», не думали о том, что расстрелы в застенках и убийства с помощью киллеров ради выгоды ничем не разнятся между собой. И даже известный правозащитник, осуждавший прошлое, ни слова не сказал о настоящем. Он оставлял эту тему будущему, когда день нынешний станет прошлым.
— Надо, значит, сделаем, — сказал Шоркин, принимая просьбу Бергмана. Траст, в котором он состоял, обязывал его быть солидарным. Сказал, хотя знал — выполнить это трудно. После того как на работе сгорел Парикмахер, с которым Шоркин сотрудничал более двух лет, у него не оставалось ничего иного, как привлечь к делу нового исполнителя.
Свой выбор Шоркин остановил на Сундуке.
Жизнь людскую Сундук не ценил ни во что — бог дал, он и взял, — исчез с глаз человек, значит, так на роду написано. Но за претворение предначертаний судьбы брал круто — живому надо платить за риск, за старание и чистоту исполнения.
В тот же день Шоркин отправился в казино «Уссури».
К Сундуку Шоркина провел «секьюрити», вымуштрованный молчаливый дебил с косицей, связанной узлом на затылке, в бордовом пиджаке с золочеными пуговицами.