Гид
Шрифт:
Может, он ко мне приставлен?” Освобождаясь от прилипчивых рук и губ хозяйки Дома, великий человек помахал рукой Зыркину. И увидев готовность, с которой тот подскочил к нему, сказал себе:
“Приставлен”. А вслух другое:
– Надо бы сообразить, как нам вечер закончить.
– А господин фон Рюбецаль? – почтительно спросил Халдей Зыркин.
“Приставлен, – утвердился Борзиков. – Ну и хрен с тобой. Связался младенец с чертом”. И ответил:
– Господин Рюбецаль нас всегда найдет.
– По мобильному?..
– Ага, может, и по мобильному… Выпить надо. Как следует. Давно я не пил. А сегодня устал – расслабиться хочется. Но хотелось бы и время вместе с Кореневым провести. Все-таки старый знакомый.
– Задачу понял, – ответил усатый политолог и поволок свое угловато-неуклюжее тело к стулу, с которого уже вставал Коренев.
– Вот видишь, Костя, – полуобнял его за плечи Зыркин, – все хорошо, все тебя здесь любят. И Владимир Георгиевич тебя очень чувствует. И нисколько на твою речь не обижен. Хорошо бы вашу встречу отметить. Я тебе как знаток человеческой души скажу, что все неполадки человеческие изживаются хорошей дружеской встречей. Смотри, вон
Алена Дмитриевна уже по мобильному заказывает машины, еду и закуску.
Поедем к ним, посидим. Старое вспомним. Хотя, ха-ха, как говорят, кто старое помянет, тому глаз вон. А у Владимира Георгиевича – большое будущее. За ним могучие силы стоят, иногда даже не понимаю, какие именно. Но глупо отказываться от такой дружбы. Все равно он тебя достанет.
Костя чувствовал себя опутанным его словами, так что ни пошевелиться, ни продохнуть! И, боясь попасть в какую-то неведомую беду, если только поедет к Борзикову, он попытался вывернуться:
– Но, может, тогда мне вас всех к себе пригласить. Квартира у меня однокомнатная, но комната большая, тридцать метров, так что всем места хватит. И стулья есть, можно и доску на стулья положить, лавку сделать.
– Может, и неплохо, – отметил Зыркин, – скажу Владимиру Георгиевичу.
На машине ведь все равно, куда ехать. И закуску с выпивкой к тебе доставят.
Он пронырнул мимо козлобородого и профессора Р. Б. Новича. Роман
Борисович уцепился за Костино плечо:
– Так, значит, халява перемещается к тебе? Ты же знаешь, как я тебя люблю! И тост там за тебя скажу, будь уверен. Абсолютно гениальный тост! А ты почему не захотел к Борзикову? Интересно было бы. У него, может, и запасы есть какие-то. Решил увернуться? Не выйдет. Я тебе еврейский анекдот расскажу. Приходит Хаим домой с работы, а под глазом огромный синяк. Жена спрашивает: “Хаим, что с тобой?” А тот, сияя от радости, отвечает: “Понимаешь, Циля, мне хотели дать коленкой под зад, но я вивернулся”. Ты тоже вывернулся? Ладно, шучу.
А кто же после гостей убирать будет?
– Мой дом – моя крепость, – растерянно ответил Костя.
– В крепость чужих людей не запускают, – сентенциозно заметил козлобородый и почему-то шмыгнул носом.
Тут подскочил Зыркин, стиснул Коренева в объятьях:
– Ликуй! Ликуй! Он согласился. Мы к тебе едем!
Глава 8
РАЗВЯЗКА
Как бывает в дурном сне, они оказались почти моментально в квартирке
Фроги. Как доехали, Коренев не мог вспомнить. Будто и машин не было: просто перенеслись, словно по волшебству. Они моментально стол накрыли, закуски расставили, выпивку. Костя тоже водку достал из холодильника, чайник со свистком поставил, рюмки протер, дверь автоматически на цепочку закрыл (тут же сообразил, что не надо бы, протянул руку, чтоб снять, но Зыркин остановил его руку).
– Зачем нам чужие? – сказал он в усы. – Мы здесь все свои, друзья и единомышленники. Ты не бойся, Владимир Георгиевич, наверное, что-то хорошее о тебе задумал.
Р. Б. Нович и козлобородый уже к столу пристроились, Алена бутерброды готовила, а те сразу выпивать начали. Камуфляжные в своих зелено-пятнистых формах сели у стены и как
– Я бы предложил тост за любовь! Не вижу здесь фотографии любимой женщины нашего друга, зато много лягушек. Ведь что может быть хуже и гаже лягушки, но в глазах влюбленного она оборачивается царевной. Не случайно в русских народных сказках царевны-лягушки – символ скрытой красоты и истинной любви. Мне кажется, такая любовь, как в русских народных сказках, посетила нашего друга Константина Петровича. За это и выпьем. Гениально, скажи! – обратился он к Косте. – Тебе, кстати, от директора привет.
Он отхлебнул половину рюмки, а Зыркин воскликнул:
– Мне, Роман Бенционович, – нарочно путая имя, воскликнул Зыркин
(все-то он знал, этот Зыркин), – не очень понятно, почему вы так много к русскому фольклору апеллируете. Мы-то все здесь русские и без того, а вы? А! – вдруг воскликнул он. – Значит, правду говорят, что у Р. Б. Новича мама была русская! Ведь так, Роман Бенционович?
–
И с патологической навязчивостью он полез обнимать и целовать старого еврея.
Но тот проявил неожиданную твердость. Снял с плеча руку и сказал:
– Почему русская? У меня была нормальная мама.
Все захохотали. А Нович замолчал, и видно было, как из его глаз текут слезы. Но он понимал, что уйти сейчас было бы невозможно.
А козлобородый уверенно сказал:
– Он же прав, космополитов меж нас нет! Я с томиком Ивана Павлова на груди все годы учебы проходил.
Борзиков сидел за столом и пил рюмку за рюмкой безо всяких тостов. И чувствовал себя снова будто тридцать лет назад, когда он напивался со своими коллегами по Институту социологии. Он чувствовал, что преисполняется силой, что и вправду никто противостоять ему не может, и наплевать на Рюбецаля, пусть не приходит, впрочем, и здешние силы его тоже оставили, он им стал не нужен, сегодняшний вечер это показал. “Никто из важных не пришел, а некоторые и ушли, эти молодые говнюки ушли, я для них отработанный материал. Деньги у меня пока есть, но вечер не очень-то удался, себе-то я могу сказать это. Неужели на помойку решили меня выбросить? И не зря я Коренева опасался. Ишь, как сегодня вылез! Мансурова смутил, да и Толмасов приуныл. Но те и без того все знают. А Рюбецаля нет. Я всегда служил двум хозяевам, слуга двух господ, так сказать, да так, что один не знал о другом. Хотя Зыркин что-то знает. Хрен с ним. Все предатели.
Чем-то их связать надо… Как Нечаев говорил: кровь склеивает. Какая кровь? А если Коренева?.. Что это я, с ума схожу? Надо с ним выпить.
Хотя лучше пристукнуть. Он нарочно против меня все делает. И не принимал меня никогда, даже когда в Гамбург ко мне приехал. И здесь у него, у этой сволочи, как нарочно, чтоб мне досадить, – вся комната в лягушках. Сам по себе хочешь быть? Не выйдет, братец!
Пусть я – Ванька Каин. Но ты хуже других будешь. Я тебя, суку, на кусочки порежу”.
Бутылка опустела. Он трезво сузил глаза и поднялся, опираясь рукой о стол. Его шатало, но он собрался. Сидевшие за столом смотрели на него вопросительно. А он налил себе еще рюмку из другой бутылки, выпил и подмигнул всем. Затем, борзо двигая своим молодым телом по квартире, начал перебирать расставленных повсюду лягушек, взвешивал их на руке, подошел к рабочему столу перед окном. И вдруг принялся с рабочего стола вещи снимать и на пол составлять: ноутбук, принтер, книги, отпечатанные листки, карандашницы-лягушки, из открытых ртов которых торчали карандаши. При этом бормотал: