Гид
Шрифт:
– Себе на голову! – захохотал газетный обозреватель Саша Жуткин.
– Так всегда бывает, – утешающе молвил Кореневу Халдей Зыркин, выпив рюмку водки, закусив ее большим ломтем семги и вытерев салфеткой усатый рот. – Хочешь как лучше, а получается как всегда.
– Да, в самом деле, – согласился элегантный Журкин и тоже выпил водки, закусил осетринкой, заметив: – Хорошо, что закуска постная. А вы, Константин Петрович, прислушайтесь к своему внутреннему голосу и поймите, что проходящий сейчас суд имеет прямое отношение к оценке вашей нравственной
Помните, как у Кафки в “Исправительной колонии” специальной машиной на теле преступника вырезали нравственные записи. Разумеется, это преувеличение, но смысл в этом есть.
– На теле вырезать? – переспросил Борзиков. – Мы и без машины обойдемся. Был бы нож поострее. За вашу нравственность, Константин
Петрович. – Он плеснул себе водки, да не в рюмку, а в стакан. И выпил.
Гости, случайно званые гости, сидели за его столом, выпивали и закусывали, не обращая внимания на хозяина. Иногда бросали куски мяса камуфляжным у стены, которые их ловили на лету и пожирали.
Зыркин раза два поднес им по стакану, которые они выпили, привстав и уважительно глядя на Борзикова. Правда, поверх Костиной головы эти гости продолжали обмениваться сомнительными репликами.
“Говорит, что нельзя лягушек трогать! Поглядите на него, белый весь.
И не ест ничего. Да ему кусок в горло не лезет. А может он, как лягушка, к насекомым привык?”
Глумление было явное. Немножко жутковато становилось. Надо было ответить достойно. И как-то перевести разговор на другую тему. А для того независимо пошутить. И тут в голову Косте пришла идея, вспомнился анекдот, который в метро рассказала ему походившая на
Фроги дама. Костя пожал плечами:
– Пожалуй, лучше, чем с вами, я с лягушкой поговорю…
– С кем?
– С лягушкой, – улыбнулся Костя простодушной улыбкой Ивана-дурака.
Он взял с кухонного пристенка белую лягушку с широко открытой пастью, предназначенной для хранения часов и браслетов. Он поднес ее открытую пасть к своему рту. Могло показаться издали, что это микрофон.
– Эй, что это?! – вскрикнул Борзиков.
Фигля с кривой улыбкой подскочил и вырвал лягушку из рук Коренева.
Внимательно повертел ее перед глазами, ощупал, пожал плечами:
– Да ничего. Обыкновенная браслетница.
Костя приставил открытую пасть лягушки к своему рту и заговорил, поражаясь дикости своих слов:
– Ты должна знать, что происходит. Только ты меня и выручишь. Я знаю, что ты далеко. Но если ты в течение получаса не приедешь, меня тут, похоже, убьют. Ты же говорила, что ты волшебница.
Борзиков аж икал от хохота.
– Константин Петрович, – обратился к подсудимому Журкин, тоже вытирая глаза от слез, – вы, наверное, вспомнили советский анекдот про полковника и чашечку кофе. Смею вас уверить, что той организации уже не существует. Но лучшие силы, которые сохранились, перед вами.
Тут пьяный Борзиков вдруг вскочил и выкинул шутку, как тогда в
Гамбурге.
– Остроумно, – сказал Р. Б. Нович. – До такого не каждый додумается.
– И было непонятно, иронизирует он или всерьез говорит.
– Остроумно будет другое, – охрипшим голосом сказал Борзиков. – Я закончил следствие. Приговор мой краткий. – И он кивнул камуфляжным, указав на Костю. – Ну-ка, разложите его на рабочем столе. Как лягушку. Опыты будем ставить. Я же гид в прошлом. Я устрою экскурсию по мужскому телу, мы физиологию Константина Петровича изучать будем.
Мертвенный холод пробежал по спине Кости. Что происходит? Еще утром он беседовал с коллегами в институте, директор просил его выступить на серьезном совещании… Как в страшном сне, бежать было некуда.
Костя в отчаянии оглянулся, но присяжные глядели на него с любопытством и без пощады. Он бросился к двери, но Жуткин подставил ему ногу, он упал и охнуть не успел, как два камуфляжных медведя насели на него, и вот он уже лежал на своем рабочем столе, чувствуя спиной доску. Пока тащили к столу, они стянули с него рубаху. Рядом оказалась Алена.
– Ну, Костя, зачем вы сопротивляетесь? – Она пробежала, словно лаская, нежными пальчиками по его голому плечу и груди. – Вспомните, как славно вы провели время у нас в Гамбурге. И вечера, и ночи.
Владимир Георгиевич ведь все делает для вашего блага.
– Вы мне не верите, в этом ваша беда, понятно, подсудимый? Лягушонок ты этакий! – Борзиков положил свою руку на лоб Коренева, вжимая его голову в доски стола. В другой руке у него образовался нож. Лезвие сверкало перед Костиными глазами и казалось очень острым.
– Я, может, и лягушонок Маугли, но ты-то на Шер Хана не тянешь!
–
Говоря это, Коренев попытался отпихнуть пятнистых. – И где суд обещанный? – хрипел Костя, словно принял условия их игрища.
– Да, Константин Петрович, не умеете вы верить. А достаточно иметь веру с горчичное зерно, чтобы гору сдвинуть. В вас же совсем веры нет, видите, вы даже с двумя справиться не можете. Я констатирую, что суд был на высшем уровне нашей нравственности. Без лишних словопрений. Закройте глаза и попробуйте сосредоточиться на чувстве веры. Это должно помочь. Благословляю вас на это. – Журкин сотворил подобие креста и прижал к столу левую ногу Константина.
– Костя, ты не сомневайся, все хорошо кончится, – сказал Зыркин, наваливаясь всей своей тяжестью на его правую ногу.
– Может, не надо его так? Он нормальный, у меня тоже была нормальная мама. – Забился в дальний угол Р. Б. Нович. – Но это же не преступление.
– Не знаю, – прохрипел Борзиков, покраснев лицом, – но если вы,
Роман Борисович, хотите того же, то встаньте в очередь.
– Я-то, я-то? Вся моя гениальная натура говорит мне, что я человек небольшой, но значительный, – зашептал из дальнего угла профессор.