Гладиатрикс
Шрифт:
Наступила самая последняя ночь. Она подошла как-то даже неожиданно, знаменуя внезапное окончание всеобъемлющей подготовки, так долго определявшей их жизни.
Лисандра опустила мечи и проследила за тем, как Сорина нанесла последний, крушащий удар по мешку с песком. Они встретились взглядами, стоя по разные стороны учебной площадки. Время будто остановилось.
Всего через сутки одна из них будет лежать мертвой.
Думать об этом было большим утешением для обеих воительниц.
LIV
—
— Да. Я уверена.
Две женщины и Вария сидели в комнатке спартанки. Высоко над ними неразборчиво гудела арена, слышались приглушенные аханья и вскрики толпы.
— Раньше тебя никогда это не беспокоило.
— Сегодня все по-другому.
Фиба пожала плечами.
— Ну, как хочешь…
Она взялась за волосы Лисандры и бронзовыми ножницами отстригла густую прядь. Упавшие локоны подбирала с пола Вария.
— Покороче так покороче, — сказала Фиба, щелкая ножницами. — Но наголо стричь не буду, Лисандра, ты уж как хочешь!
— Вот так и хочу, — пробормотала спартанка. — Стриги давай.
— Ты полностью готова, Сорина.
Тевта мягко разминала и разглаживала мышцы на плечах у подруги.
— Ты была воительницей всю свою жизнь. Из колыбели — прямо в седло, а потом и сюда. Ты всегда была лучше всех, предводительница. То, что ты ненавидишь врагиню, воздает честь богам, а то, что это Лисандра, не значит ничего. Еще одно тело, из которого ты вышибешь душу. Еще одна жертва твоему мечу. Ты сразишь ее!
— А я и не сомневаюсь в этом, — пробормотала амазонка.
Карийская гладиатрикс, исполняя волю трибун, прикончила соперницу.
Траян вежливо похлопал в ладоши, потом повернулся к Фронтину.
— Должен сказать тебе, правитель, что я весьма впечатлен. На этих играх я многое понял. Ваши воительницы попросту восхитительны. Однако я все-таки остаюсь при своем мнении. Да, женские бои, которыми ты столь увлечен, придают зрелищам замечательное разнообразие, но силы и мастерства настоящих гладиаторов этим девушкам все же недостает!
Фронтин пожал плечами и ответил не без некоторой гордыни:
— Нашей публике, похоже, равно нравятся те и другие. — Он обвел рукой море человеческих лиц. — Тебе разве не кажется?
Траян кивнул.
— Не могу не согласиться, — ответил он с оттенком презрения. — Тем более что воительницы, которых ты нам показал, на голову превосходят все, что мы видим на римских аренах.
Говорить обиняками и скрытно ревновать было уже ни к чему, и сенатор добавил:
— Я думаю, в следующем году император будет вполне доволен зрелищем, если оно хотя бы приблизится по своему уровню к нынешнему. Так я ему и доложу, — сказал он, приняв окончательное решение.
Фронтин
— Позволь напомнить, что самых лучших ты еще не видал, но все равно спасибо на добром слове.
Траян жестом велел Диоклу налить им обоим еще вина.
— Не за что благодарить, друг мой, — сказал он прокуратору и снова обратил взгляд на арену.
Лисандра сидела одна. После того как Фиба умастила ее, Лисандра отослала их с Варией прочь. Очень скоро ей предстояло предстать перед взорами многотысячной толпы, но сейчас спартанке требовалось уединение. Она подняла глаза к маленькой статуэтке Афины, что стояла в нише над ее ложем. Прекрасное лицо, вырезанное из слоновой кости, хранило загадочную полуулыбку.
— Пребудь со мною сегодня, — прошептала Лисандра, потом со вздохом провела рукой по остриженной голове.
В Элладе подобное считалось знаком скорби. Если она победит, то и в самом деле будет скорбеть. Не станет Сорины — и Лисандре больше не с кем будет сражаться.
Ну да, она докажет самым полным и неоспоримым образом, что она — лучшая. Что она — спартанка. Что она превзошла всех.
Ладно, а дальше-то что?..
Каждый день будут появляться молодые дарования, подобные прежней Лисандре, жаждущие сражаться со знаменитостями и побеждать их, тем самым что-то доказывая. Погибнет Сорина, и бывшая жрица займет ее место. Она сама станет… Сориной, Гладиатрикс Примой, той самой, которую все мечтают свалить.
Вот она, ее судьба, о которой когда-то говорил Телемах. Лисандра подумала о жреце-афинянине и улыбнулась. Вот бы знать, сидел ли тот где-то там, среди беснующейся толпы, пришел ли поболеть за нее в этот день жизни и смерти.
Лисандра не знала наверняка, но почему-то была совершенно уверена в том, что он пришел.
Сорина разглядывала свое отражение в большом бронзовом зеркале. Нет, на ее теле не было ни единой отметины возраста. Ее бедра прикрывал сублигакулум, но обнаженные груди смотрелись задорно и горделиво. Такими крепкими и скульптурными, как ныне, они не выглядели уже много лет. На животе воительницы просматривались твердые квадратики мышц вроде тех, что любили изображать на своих статуях римляне.
Как и Лисандра, Сорина пребывала наедине со своими мыслями. Странно, но тяжесть, придавившая ее в день гибели Эйрианвен, словно бы испарилась. Развеялось проклятие Морриган, давным-давно предсказанное прекрасной дочкой друида. Оглядываясь в прошлое, амазонка готова была признаться себе, что действительно сходила с ума от ненависти к спартанке. Да, она была одержима. Ненависть изменила ее, несмываемо заклеймила и чуть не уничтожила. Но теперь Сорина исцелилась. Сумасшествие кончилось. Осталась лишь ненависть, но и та не задержится в ней надолго.