Глаз Эвы
Шрифт:
– Да уж, это я прекрасно понимаю!
– Ох, если бы ты была сделана из другого теста, Эва, я бы предложила тебе со мной сотрудничать. – Она легла грудью на стол. – Без всяких капиталовложений с твоей стороны. С полным обучением. Ты бы за рекордно короткое время могла Целое состояние заработать. Вот чем тебе следовало бы заняться. И откладывала бы деньги на собственную маленькую галерею. Ты вполне могла бы на нее накопить – ну, сейчас прикину – за пару лет. Если хочешь знать, все остальные пути к цели – мура. Надо
– Но чем же ты занимаешься, в конце‑то концов?
Она удивленно смотрела на подругу. Майя скомкала салфетку, пока произносила свою тираду, и теперь смотрела прямо Эве в глаза.
– Давай назовем это «работа с клиентами». Мне звонят, записываются, а я их принимаю. Знаешь, потребности у людей бывают самые разные, а эта ниша на рынке всегда существует. Я бы сказала потребность в любви глубока, как Марианская впадина. Проще говоря, я – «жрица любви», так это целомудренно называют. Или, как говорили в старые добрые времена, – шлюха.
Эва покраснела.
Должно быть, она ослышалась. Или же Майя просто хочет ее подразнить, она всегда любила ее дразнить.
– Что ты сказала?
Майя улыбнулась уголками губ и стряхнула пепел.
Эва ничего не могла с собой поделать. Она все смотрела и смотрела, но уже совершенно по‑другому, на золотые украшения, на дорогую одежду, на часы, на кошелек, лежащий рядом с кофейной чашкой, который, казалось, вот‑вот лопнет от купюр, а потом перевела взгляд на лицо подруги, как будто увидела его впервые.
– Тебя всегда было легко шокировать, – сухо произнесла Майя.
– Да уж, честно говоря… Прости меня, но к такой информации я была не готова.
Она действительно чувствовала себя крайне неловко.
– Но ты же не ловишь клиентов на улице, то есть, я хочу сказать, ты выглядишь не так…
– Нет, Эва Мария, не ловлю. И не колюсь. Я много работаю, как все люди. Правда, не плачу налоги.
– А тебя… А многие об этом знают?
– Только мои клиенты, а их немало. Но большинство из них – постоянные. И это на самом деле неплохо, земля, как известно, слухами полнится, предприятие процветает. Не могу сказать, что я лопаюсь от гордости, но и стыдиться мне нечего.
Она ненадолго замолчала.
– Ну что, Эва, – сказала она и затянулась, – ты считаешь, мне должно быть стыдно?
Эва отрицательно помотала головой. Но у нее все внутри просто переворачивалось, когда она думала о Майе и ее так называемой работе, представляла себе, чем она занимается, и воображала себя на ее месте.
– Нет, господи, откуда я знаю! Просто это так неожиданно. Я не могу понять, что тебя заставило…
– Ничто не заставляло. Я сама это выбрала.
– Но как ты могла выбрать такое?
– Это было самое простое. Куча денег за кратчайший срок. И никаких налогов.
– Да, но… Подумай о своем здоровье!
– Я никому не отдаюсь, я продаюсь. Кроме того, всем приходится проводить границу между работой и личной жизнью, а у меня с этим никаких проблем!
Она улыбнулась, и Эва увидела, что ямочки на ее щеках с годами стал глубже.
– Да, но что скажет, например, муж, если ты выйдешь замуж, а он узнает?
– Ему либо придется это принять, либо пусть катится ко всем чертям, – коротко ответила Майя.
– Но разве тебе не тяжело с этим жить, год за годом? Ведь тебе же приходится это скрывать?
– А что, у тебя в жизни никаких тайн нет? У всех есть тайны. А ты, кстати, в своем репертуаре, – добавила она. – Обожаешь все усложнять, задаешь слишком много вопросов. Я хочу, чтобы у меня был маленький пансион, хорошо бы на побережье, еще лучше – в Нормандии. Мне хочется, чтобы это был старый дом, который я приведу в порядок сама. Мне нужна пара миллионов, к новому году они у меня будут, и тогда я уеду отсюда.
– Пара миллионов? Эва не могла найти слов.
– И потом, я очень многому научилась.
– Чему такое может научить?
– Да так, всему понемножку. Гораздо большему, чем можешь научиться ты, когда рисуешь. Мне кажется, это своего рода эгоизм – быть художником. Ты тратишь время только на постижение самой себя. Вместо того чтобы изучать других людей вокруг себя.
– Ты сейчас говоришь прямо как мой папа.
– А как он?
– Да не очень. Он теперь вдовец.
– Да? Я не знала. А что случилось с твоей мамой?
– Давай я тебе как‑нибудь в другой раз про это расскажу.
Они помолчали; каждая думала о своем.
– Ну, в профессиональном плане мы с тобой обе – аутсайдеры, – сказала вдруг Майя. – Но я хотя бы деньги зарабатываю. Не будем лицемерить, все мы в конечном счете работаем для денег, правда? Если бы у меня не было денег, чтобы купить себе кусочек торта в кафе, я бы не пережила. Я хочу спросить, а как у тебя с самоуважением?
Эва улыбнулась: подруга отплатила ей той же монетой.
– Плохо, – призналась она. Она больше не могла притворяться. – В кошельке у меня осталось сто сорок крон, а в ящике дома лежат неоплаченные счета на десять тысяч крон. Сегодня мне отключили телефон, и я не заплатила за страховку дома. Но я жду, деньги должны вот‑вот прислать. Я получаю стипендию, – сказала она гордо, – от Национального совета по делам художников.
– То есть ты живешь на пособие?
– Нет. Господи, конечно же, нет! – Эва почувствовала, что закипает. – Я получаю эти деньги, потому что моя работа заслуживает внимания; я подаю надежды; благодаря этим деньгам я могу работать дальше и развиваться, чтобы в конце концов встать на ноги как художник!