Глазами Лолиты
Шрифт:
«Никому», — пролепетала Габи, пугаясь, хоть она и вправду никому об этом не рассказывала. Эрни был не в счет, об Эрни она тоже никому не рассказывала.
Мики повернулся к ней всем корпусом, на миг позабыв, что он ведет машину по одной из самых людных улиц Тель-Авива. Ночь уже спустилась на Средиземное море, и лицо Мики то зловеще вспыхивало, то затенялось в свете пробегающих мимо фар:
«Вот и забудь об этом навеки, если не хочешь, чтобы тебя тоже убили! Ясно?».
Джип резко качнуло вправо, и Габи стало так ясно, что даже в глазах потемнело. Дунский, не оборачиваясь, молча сидел рядом с Мики, на затылке его светилась невидимая для
«О чем вы говорите? — взволновалась Инна. — О чем надо забыть?»
«Тебе ничего не надо забывать, тебе лучше всего ничего не знать!», — рявкнул Мики и резко затормозил. У Габи сердце закатилось вниз, к желудку, но оказалось, что ничего страшного — просто они уже приехали.
Секретный элитарный клуб внешне выглядел совершенно непрезентабельно — небольшое скромное здание с затененными окнами. Парадный вход находился там, где у других домов находится задний — не со стороны улицы, а за углом. Его скрывали высокие кусты, густо усыпанные ярко-желтыми цветами.
Зато сразу за высокой двустворчатой дверью открывался неожиданный, неправдоподобно праздничный мир. Слава Богу, не было никакого сходства с экзотической полутьмой тесной турецкой башни — напротив, это было царство света и неоглядного простора. Перекрытия между этажами были устранены, и стены уставленного мраморными столиками зала уходили высоко под потолок, с которого свисала огромная хрустальная люстра. Зал завершался полукруглой сценой, ярко озаренной светом множества отраженных хрустальными гранями ламп. Вдоль боковых стен тянулись широкие галереи темного дерева, к ним с двух сторон вели пологие лестницы с резными перилами. На галереях тоже стояли столики, но не окруженные стульями, как внизу, а охваченные с тыльной стороны полукруглыми кожаными диванами.
Зал был полон. Посетители клуба в массе напоминали персонажей художественного фильма из жизни аристократов девятнадцатого века — мягко поблескивали обнаженные плечи дам в вечерних туалетах, оттененные черным атласом смокингов и крахмальной белизной манишек их лощеных кавалеров. Среди беспечно улыбающихся лиц промелькнуло несколько знакомых, виденных на экране телевизора. Вратарь столичной футбольной команды небрежно похлопывал по плечу солиста оперного театра, два журналиста-соперника, — рупор крайне правых и рупор крайне левых, — весело смеялись какой-то взаимной шутке, над плечом модной певицы любезно склонялся депутат Кнессета от русской партии.
Инна и Габи поднялись на сцену, Мики с Дунским внесли за ними арфу. Зал на секунду стих и разразился приветственными аплодисментами. За спиной Габи прозвучало несколько приглушенных фортепианных аккордов. Она оглянулась и онемела — за красным роялем в углу сцены, легко перебирая клавиши, сидел Эрни.
Пока она приходила в себя от шока, на сцену взбежал стройный юноша в голубом фраке и, не переводя дыхания, объявил:
«Дамы и господа, мы начинаем вечер русского романса! Принимайте дорогих гостей! Солистка — Габи Дунски, арфа — Инна Гофман, рояль — Исаак Менжинский!».
Инна взяла Габи за правую руку, а в левую сунул свою сухую ладошку Исаак Менжинский. Кланяясь и улыбаясь, Габи краем глаза оглядела аккомпаниатора — в нем не было ничего общего с Эрни кроме каштановых кудрей над длинной шеей, да и то кудри были хороши только сзади, а со лба уже исчезали, уступая место прозрачной, отливающей перламутром, прогалине. Зато рояль был в точности такой, как на вилле Маргарита, он прямо умолял всеми клавишами,
Но чуда не произошло, и концерт начался — Инна зажурчала струнами, лысеющий Менжинский зарыдал фортепианными аккордами, а Габи собрала свою душу в тугой комок и запела. И тут чудо произошло — оно просто опоздало на несколько минут — едва Габи услышала свой голос в сопровождении арфы и фортепиано, зажатая в комок душа ее вырвалась на свободу, взмыла под сводчатый потолок и потеряла ощущение реальности.
Она пришла в себя от странных звуков, напоминающих пулеметные очереди из кинофильмов ее детства о гражданской войне, и не сразу осознала, что это буря аплодисментов. Кто-то целовал ей руку, кто-то подносил цветы, Дунский знакомил ее с депутатом Кнессета от русской партии, Менжинский благодарил за чуткое отношение к аккомпаниатору, но ей все это было по барабану. Она прорвалась сквозь кольцо поклонников и нетвердым шагом направилась к роялю. Беглый осмотр инструмента не оставил сомнений — Габи узнала западающую черную клавишу во второй октаве и продольную щербинку на белой клавише в третьей, в тех самых, с которых она каждый день вытирала пыль. Это был рояль из виллы Маргарита!
Как этот рояль мог оказаться в клубе?
С утра она первым делом позвонила по знакомому телефону. Автоматический голос сообщил безучастно, что телефон отключен.
«Что значит — отключен? — завопила Габи в трубку. — С какой стати?».
Это необходимо было срочно выяснить, но времени не было, нужно было сломя голову мчаться в киношколу — она опаздывала на репетицию выпускного спектакля. Несколько недель подряд Габи в перерывах между репетициями пыталась дозвониться до виллы Маргарита, и неизменно получала все тот же ответ — телефон отключен.
В день генеральной репетиции, как и положено, все пошло вкривь и вкось — платье главной героини лопнуло по шву в середине первого акта, освещение отказало в конце второго, и в довершение всего безнадежно испортился магнитофон. Эту ситуацию было необходимо использовать.
Оставив режиссера и электрика наводить порядок без ее участия, Габи воспользовалась передышкой и решила съездить посмотреть, что случилось на вилле. Она выскочила из школы и помчалась к автобусной остановке. Автобус бесконечно долго петлял по лабиринту рамат-ганских улиц и, наконец, остановился у подножия знакомого холма.
Ворота виллы Маргарита были широко распахнуты. Габи беспрепятственно вошла в сад и поспешила вверх по выложенной темно-красными плитками фигурной дорожке. Все выглядело, как прежде — вдоль дорожки расстилался гладко подстриженный травяной ковер, отороченный высокими кустами с крупными листьями, оттененными розовой пеной ажурных цветов. Над ними все так же стрельчато вздымался к небу дом, напоминающий одновременно японскую пагоду и индийскую гробницу.
Единственным нарушением этой гармоничной картины были непонятные разноцветные пятна, бойко скользящие взад-вперед по лужайке перед виллой. Чем ближе подходила Габи к дому, тем яснее различала она в очерке этих пятен карикатурные силуэты игрушечных автомобилей и мотоциклов, которые с жужжанием носились по траве, весело сталкиваясь и разминаясь друг с другом. Управляющие этими шумными аппаратами мальчики и девочки младшего школьного возраста приветствовали каждое столкновение радостным визгом многих юных глоток. Никого не смущало, что почти все дети или хромали, или передвигались, ловко опираясь на ходунки с колесиками.