Глазами Лолиты
Шрифт:
К счастью, у входа в павильон я обнаружила уборную, — как всегда, похожую на церковь или концертный зал. На этот раз я уже не спутала женскую с мужской, а сразу забежала в ту, что надо, наспех стащила платье и стала рассматривать себя в зеркале. Ничего особенного я не увидела — белые трусики в цветочек и коротенькая розовая комбинашка вполне могли сойти за летний прикид легкомысленной модницы моих лет.
Раз так, я сунула розовое платье в бачок для мусора и резвым шагом выбежала на улицу — теперь уже никто не мог бы узнать во мне хулиганку-Свьетляну, которую разыскивают по всему Институту. Мне было жалко терять это милое платьице навсегда, и я решила сходить за ним попозже,
А пока нужно было решать, что я собираюсь делать дальше. Со временем придется вернуться к мамашке, только не сразу — пусть помучается как следует, в другой раз не будет распускать руки. И язык попридержит тоже. Но и долго тянуть не стоило — очень хотелось есть, ведь я пропустила завтрак. Да и мамашка всегда может передумать: сейчас она раскаивается, а через час снова возьмется за свое, такой уж у нее нрав.
Перебирая в голове все эти мыслишки, я успела добежать до озера, причем никто не обратил внимания ни на меня, ни на мой вызывающий прикид. Я подошла к самому краю воды и заметила, что все дно у берега заросло мохнатой густой травой, — недаром в этом озере никто не купался. От берега в глубь озера тянулись дощатые мостки, к которым были привязаны разноцветные лодки — на лодках тут все-таки катались. Я поскакала по мосткам, любуясь лодками и сожалея, что мне ни разу не удалось в них прокатиться, не с кем было, — мои подруги только и делали, что репетировали, а Юджин до последнего дня собирал милостыню у ворот.
И вдруг я увидела две знакомые фигуры, которые, как очумелые, бежали вдоль берега прямо ко мне, размахивая руками. Неужели кто-то меня все же опознал и стукнул, совсем, как на Юджина с нищими? Я заметалась по мосткам, но спрятаться было негде, разве что впрыгнуть в одну из привязанных лодок.
Соседняя лодка была далеко, но я все же напряглась и прыгнула, и, конечно, мимо! Подняв фонтан грязных брызг, я плюхнулась во что-то клейкое и быстро начала в это клейкое погружаться, чувствуя, как длинные щупальца подводных трав немедленно оплели мои коленки и щиколотки.
«Мама!», — заорала я не своим голосом, начисто позабыв, что я с прошлого лета поклялась никогда больше не называть Инес мамой. И она меня услышала, хоть была еще изрядно далеко. Она помчалась вперед, как космическая ракета, взбежала на мостки и легла поперек мокрых досок, протягивая мне руку.
Несмотря на панику, я успела заметить, что ради спасения меня она не пожалела своего самого нарядного платья, которое напялила с утра на проводы Юджина. С трудом дотянувшись, я ухватилась за ее стальную руку, после чего она превратилась в подъемный кран и одним взмахом выдернула меня из липкого болота американского озера. А ведь если бы не она, оно могло засосать меня до макушки!
Не успела я очухаться и стряхнуть налипшую на ноги клейкую жижу, как набежали веселые молодцы в желтых тренингах с носилками в руках. Не спрашивая моего согласия, они зашвырнули меня на носилки и бодрым шагом поволокли неведомо куда. Инес тоже не успела очухаться, но, видя, как меня уносят неведомо куда, вскочила на ноги и погналась за молодцами в желтых тренингах, спрашивая их о чем-то на бегу.
К моменту, когда наша небольшая процессия добралась до выхода с мостков, на берегу собралась изрядная толпа любопытных, которые, вытягивая шеи, пытались разглядеть, кто умудрился утонуть в этой мутной луже. Мне не понравилось, как они пялились на мои грязные ноги, поэтому, когда молодцы повернули в сторону противоположную нашему апартаменту, я на ходу выскочила из носилок и пулей помчалась прочь.
Толпа ахнула и расступилась, я поднажала и с размаху влетела в объятия Габи, которая поймала меня и прижала
Молодцы с носилками попытались захватить меня опять, но Эрни строго сказал им что-то по-американски, и они отступили, пожимая плечами.
Дома меня вымыли, покормили чудными булочками с маслом, тайком утащенными из ресторана, и уложили в постель отлеживаться после нервного потрясения. Не помогли никакие заверения, что нервное потрясение было у них, а не у меня, — мне было велено лежать тихо и приходить в себя. Поскольку я и так была в себе, мне было трудно лежать тихо, меня все время мучила мысль о моем любимом платье, засунутом в мусорный бачок в чужой уборной. Особенно волновало меня, что в нашей Чотокве мусорные бачки очищают чаще, чем они наполняются. Может, пока я тут валяюсь, они как раз вытряхивают мусор из этого бачка, — и прости-прощай мое розовое платье с оборками!
Поэтому, когда мои подруги, придя, наконец, в себя, опять запели и заиграли на арфе, я, напялив шорты и майку, осторожно вылезла через окно и припустила к павильону скульптур. Мне повезло, мой бачок еще не успели очистить, так что я вытащила платье и рассмотрела на свету — все было в порядке: бачки здесь очень чистые, оно не испачкалось и даже не помялось.
Я не стала надевать платье из осторожности — а вдруг не все прохожие услышали, что я уже нашлась? Кто их знает — какой-нибудь кретин стукнет, и меня опять поволокут на носилках неведомо куда. Я сунула платье под мышку и поплелась домой, еле волоча ноги, будто что-то во мне сломалось — черт их знает, этих мамашек, может, они и правы насчет нервного потрясения.
Я вернулась, потихоньку влезла в окно и улеглась в постель, совершенно добровольно. Я так устала, что даже не пыталась больше искать порнуху в телевизоре, а просто лежала и думала о том, сколько всего произошло за эти дни.
И даже сейчас, катя из Чотоквы в Нью-Йорк в шикарном автобусе фирмы «Серая собака», я продолжала переживать события этой короткой недели в Изумрудном Городе несовместимых культур. Как и по дороге в Чотокву, я сидела одна, но на этот раз нисколько не скучала, потому что кресло мое было очень удачно расположено прямо перед сиденьем моих вечных подруг. Это сильно помогало моим переживаниям — когда подруги не слишком ссорились, а радио в автобусе не играло слишком громко, мне удавалось услышать обрывки разных интересных разговоров. Так что мне было о чем подумать.
Моя бедная Инес совсем потеряла голову. Сколько Габи ни старалась посеять сомнения в ее душе, она была полностью поглощена мыслями о Юджине.
«А вдруг это была просто шутка, — спрашивала она снова и снова, — и он вовсе не собирается приезжать?».
Хитрая Габи ее не разуверяла, а наоборот, подливала масла в огонь:
«Во всяком случае, я на твоем месте, не очень бы полагалась на его обещания. Ты уже не девочка и знаешь цену мужским обещаниям!».
«Ну, а ты знаешь им цену?».
«А что я? Полежали-побежали, и никаких обещаний».
Значит, все-таки она с этим Эрни трахалась!
«Но ты же сама говоришь, что прошлым летом ждала его звонка…».
«То было прошлым летом! С тех пор вино прокисло и превратилось в уксус!».
«А что ты скажешь Дунскому?».
«Дунскому? А что я должна ему говорить?».
«Рассказать, признаться, покаяться…».
«Это еще зачем?».
«Ну, не знаю. Ты же с ним живешь…».
«Ну и что? Это не значит, что я должна все ему рассказывать. Говорят, у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна».