Глазами Лолиты
Шрифт:
Тут радио завопило по-американски, сообщая, какая сейчас будет остановка, так что мне не удалось дослушать их увлекательный разговор до конца. Но мне понравилось, что у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна. Мне это подходило, только нужно было срочно придумать себе подходящую тайну.
Я стала перебирать разные школьные глупости, и вдруг меня осенило — у меня ведь есть тайна, и не какая-нибудь завалящая, а настоящая взрослая тайна. Я знаю, что Юджин запал не на нее, а на меня!
За те два месяца, что прошли до приезда Юджина, начался учебный год, и моя тайна как-то полиняла в суматохе школьной жизни. Я даже не
Мы страшно соскучились друг по другу и сначала были рады-радешеньки опять видеться каждый день. Даже не так противно было сидеть на уроках, зная, что на переменках мы сможем в обнимку ходить по коридору, расписывая яркими красками все, что случилось с нами за лето.
Ну кто бы мог подумать, что мои дорогие подружки так разозлятся из-за того, что в этом году самое интересное лето получилось у меня? Ведь обе они привыкли хвастаться передо мной своими поездками и путешествиями, позволяя мне только горько вздыхать и завидовать их сладкой жизни. И вдруг на этот раз, вместо того чтобы восхищенно слушать их рассказы, я принялась описывать им Институт несовместимых культур, спрятанный на берегу таинственного американского озера Чотоква.
Кое-что я, конечно, приукрасила, особенно роскошь наших апартаментов и успехи моих мамашек в исполнении русских романсов. Кроме того, я толкнула им сказку про ночные лодочные катания с разноцветными фонариками на мачтах и про концерт того негра, который пел колоратурным сопрано. Хоть я его и не слушала, но Габи назавтра изобразила его так убедительно, что мне вовсе не обязательно было самой его слушать, чтобы изобразить его еще убедительней.
Потом я расписала им во всех деталях павильон скульптур, включая уборную, — уж его-то я изучила досконально! Я сама увлеклась своими рассказами и не усекла, что мои любимые подружки вовсе не в восторге от моих приключений. А когда я приступила к истории поддельных икон, они устроили грандиозный скандал. Их сильно задело, что я знаю про иконы так много, а они, — ни та, ни другая, — понятия не имеют, что это такое.
Ни с того, ни с сего они хором принялись обвинять меня во лжи. Перекрикивая одна другую, они вопили, что ни в какой Америке я не была, а просидела все лето на своей вонючей тахане мерказит и назло им сочинила все эти байки, которые вычитала в какой-нибудь дурацкой русской книжке. Я впервые поняла, как русскоязычная Лилька и ивритоязычная Анат в равной мере не могут простить мне того, что я умею читать по-русски, а они нет. Как будто я виновата, что Инес с младенчества силком впихивает в меня эту проклятую русскую культуру! Ведь я, как последняя дура, вечно пересказывала им очередную прочитанную книгу, даже не подозревая, что они меня за это терпеть не могут! Я так обиделась, что плюнула на них и ушла в класс. Там никого не было, кроме гордеца Илана, который ни с кем из наших мальчишек не водится, потому что играет правым защитником в городской футбольной команде. Но передо мной он гордиться не стал. Увидев меня, он просиял улыбкой и погладил меня по ежику еще не отросших волос:
«Как хорошо, что ты, наконец, одна, Ора, — сказал он. — А то при твоих противных подружках я не решался сказать, как тебе идет эта модная стрижка».
И мы стали с ним дружить. Это было очень удобно — он избегал наших мальчишек, а я избегала наших девчонок, которые не могли простить мне дружбы со знаменитым футболистом. И даже их мамаши тоже не могли мне чего-то простить — на родительском собрании одна
Кто мне поверит, что моя мать окончательно сбрендила из-за своего Юджина, что она просыпается с мыслью о нем и целый день только о нем и думает. Она ни за что не решилась бы покинуть свой пост у телефона ради какого-то собрания, ведь она вообще перестала выходить из дому, постоянно ожидая звонка из Нью-Йорка. Конечно, ей приходилось давать уроки для заработка, но она прикинулась больной, чтобы ученики приходили к ней домой. Из-за них моя жизнь стала невыносимой — они часами выколачивали отвратительные громкие звуки из нашего потрепанного рояля, и спрятаться от них было некуда.
Оставалось одно утешение — дружба с Иланом. Дружить с ним было куда интересней, чем с Лилькой и Анат, он гораздо больше знал и не завидовал мне из-за разных глупостей. Зато он был очень ревнивый, и я не могла ему рассказать, как Юджин поцеловал меня в зеленом туннеле, — он бы мне этого не простил. А сам он то и дело норовил поцеловать меня в шею или запустить руку мне за пазуху. Я за это на него не сердилась, я просто шлепала его по руке и он отпускал меня до следующего раза.
Но однажды Юджин позвонил, именно тогда, когда Инес пришлось уйти, потому что Мики устроил ей очередной концерт. Как назло, именно тогда Илан воспользовался ее отсутствием и приперся ко мне со своими поцелуями. Вообще-то мне с ним было весело — он гонялся за мной по всей квартире, а я довольно ловко от него удирала. Мы успели повалить пару стульев и разбить любимую голубую вазу Инес, как вдруг зазвонил телефон. Я на бегу схватила трубку и услыхала голос Юджина:
«Привет, Светка! Наконец-то я попал на тебя!». «Привет!», — протянула я неуверенно, смутно припоминая, как в Чотокве я сдуру целые дни бегала за ним. Он на расстоянии расслышал мою неуверенность:
«Ты что, не узнаешь меня? Это я, Юджин!»
«Почему не узнаю? Узнаю, конечно, только мамы нет дома».
«Ну и Бог с ней! Расскажи о себе, я по тебе соскучился».
Пока я думала, что рассказать ему о себе, Илан подкрался сзади и облапил меня изо всех сил. Я завопила и попыталась пнуть его ногой, но он был гораздо сильней, он зажал коленями мою ногу в сандалии и зарылся носом мне в шею. Тогда я стукнула его трубкой по голове и чуть не упала.
«Что там за шум? — обеспокоился Юджин. — С тобой что-то случилось?».
Тут я, наконец, вырвалась от Илана и забормотала в трубку:
«У меня здесь собака. Она тащит меня к двери, хочет, чтобы я ее вывела погулять».
«Я и не знал, что у вас есть собака…».
Илан опять двинулся на меня, и мне пришлось отскочить от него подальше:
«Это не наша, а соседская. Соседка ушла на концерт и попросила меня вывести ее собаку».
«Большая собака?», — спросил Юджин. По-моему, он мне не поверил.
«Немецкая овчарка, — лихо сочинила я. — Так что мне надо бежать, а то она меня сейчас загрызет или написает большую лужу».
Я торопливо положила трубку, как раз вовремя, чтобы выставить локти навстречу разбушевавшемуся Илану. Он схватил меня за локти и притянул к себе — ему было обидно, что он не понял ни слова из моего разговора с Юджином:
«Кто это был? Я слышал мужской голос».
Мне только не хватало, чтобы он приревновал меня к Юджину:
«Это был мамин жених. Он звонил из Нью-Йорка».