Гленнкилл
Шрифт:
Он говорил громко, чтобы его могли слышать все овцы на лугу.
— Историю пятой ночи?
Солнце забралось высоко на небо, а спасительного ветерка с моря не предвиделось. От жары, казалось, не страдали только мухи. Они неутомимо носились перед носом овец, забирались в уши. Это было хорошим предлогом для скептиков, не роняя достоинства, переместиться под прохладные ветви Тенистого дерева, где на мягком ковре из старых листьев расположился Мельмот. Даже зимний ягненок очутился вдруг рядом, но, поскольку овец от жары совсем разморило, прогонять его никто не стал.
И Мельмот начал свой рассказ. Он
История Мельмота леденила души.
13. Мельмот-Скиталец
В бурелом напролом, по камням, по костям, нога здесь, нога там. Копыта Мельмота будили зимнюю землю. Удары сердца опережали его бег. Напролом. Завыли собаки мясника. Потом появился и сам Трупоед. Мельмот и Ричфилд так называли мясника, потому что от него пахло смертью. Мясник вышел на охоту, и Мельмот побежал, спасая свою жизнь. Нога здесь, нога там.
— Ты не решишься, — высокомерно сказал Ричфилд-старший. То, что он был старше Мельмота всего на несколько минут, не меняло дела. Мельмот разозлился. А ему надо было спросить: решится ли сам Ричфилд? Но и так было все ясно. Мельмот оторвался от травы. Он повернул голову и посмотрел туда, где начинались холмы.
— Я решусь, — сказал он твердо.
В бурелом напролом. Мельмот не мог вспомнить, где и когда он слышал эту фразу. Просто это были нужные слова. Они помогали ему не думать о Трупоеде. Он просто должен бежать вперед, через бурелом, напролом, бежать на легких ногах, с ровным дыханием. Но дыхание уже подводило Мельмота. Слишком холодный воздух. А в груди все меньше и меньше тепла. Напролом. Напролом. Напролом.
— Три дня и три ночи, — сказал ему Ричфилд. — Дольше не получится.
— Нет, — возразил Мельмот. — Не три.
Ричфилд презрительно усмехнулся:
— Дольше не получится. Ягненок может провести только одну ночь в поле. Ну, две. А взрослая овца — только три.
— Пять, — сказал Мельмот. — Пять дней и пять ночей.
Он наслаждался растерянностью брата.
— Пять дней и пять ночей, — пел он, — пять солнц и пять лун, пять дроздов и пять соловьев.
Он танцевал вокруг Ричфилда и игриво взбрыкивал ногами. Ричфилд еще пробовал сохранить высокомерное выражение, но сдался и тоже запел.
— Пять дроздов и пять соловьев, пять дроздов и пять соловьев… — Через минуту они уже бешено неслись по лугу. И ни один из них даже не подумал о том, что за Мельмотом могут снарядить погоню.
Напролом по камням, нога здесь, нога там. Да, по камням. Как много камней! Они замедляли бег. Мельмот споткнулся, оцарапав ноги. Ему все чаще приходилось огибать острые глыбы. Никогда он еще не видел столько камней. Тут он понял, что заблудился. Лаяли собаки мясника. Их стало больше. Целая свора. Их лай доносил ветер. Ах, вот в чем дело! Ветер за его спиной. Эхо. Их не стало больше, просто звук был такой. Он, должно быть, попал в какое-то узкое место. И ничего
— Напролом, — пробормотал Мельмот.
— Один, как ком, — прошептали в ответ скалистые стены.
«Не простудись», — сказал ему Ричфилд на прощание. Голос у него был беспомощный. Мельмот гордо вскинул голову. Глаза его пылали. Что знал Ричфилд об опасностях одинокой жизни? Простуда уж точно не из их числа. Страшилки для молочных ягнят. Что делают овцы в стаде? Пасутся и спят. Что он будет делать без стада? Пастись и спать. Все остальное — фантазии. Нет никаких опасностей. Ни единой.
Скалистые стены. Луна на мгновение вынырнула из облаков, и Мельмот увидел, что они высокие и отвесные. По камням, по камням.
И вдруг — удар!
Стены сомкнулись перед ним. Тупик. Но он должен взобраться на скалистый склон. Должен. Слева от него был пятачок, не такой крутой, как в других местах, с осыпавшейся породой. Мельмот направился туда. Поначалу все шло хорошо. Но потом посыпался щебень, который он неосторожно скалывал копытами. Как будто дождь полил. Дальше бежать нельзя. Мельмот понял это. Понял это и Трупоед. Страшным криком он отозвал собак. Собаки уже не нужны. В тишине раздался шорох шагов. Мельмот был побежден. И страх его был побежден. В последние секунды своей жизни Мельмот решил, что так легко он не сдастся. Медленно, собрав все силы, он пошел навстречу Мяснику. Нога здесь, нога там.
Нога.
Из кучи щебня, который он обрушил во время своего бегства, торчала нога человека.
Разумеется, он простыл в самую же первую ночь, когда стоял, прижавшись к изгороди из боярышника, чтобы хоть как-то укрыться от ноябрьского ветра. В эту ночь он не спал. Только слушал звуки. И мечтал о дне, который будет по-настоящему прекрасен. Днем ему и в самом деле стало лучше, хотя из носа текло. Временами. Мельмот бродил по зимнему лугу и осторожно глодал высохшие стебли травы.
К полудню он очутился на холме — отсюда для овцы с хорошим зрением открывались бескрайние дали. У Мельмота было превосходное зрение, и он сразу увидел белые гребешки морских волн на горизонте. Он надеялся увидеть и пушистые белые точки. Но там не было ничего. Ничего. Ни в каком направлении. Мельмот был один на этом огромном пространстве. Непонятная эйфория охватила его. Одиночество до горизонта — это было прекрасно. Когда эйфория стала переходить в панику, Мельмот зигзагами понесся по пустому лугу.
Он осторожно переступил через человеческую ногу и почувствовал под ногами твердую почву. Потом прислушался. Собаки были где-то рядом, мясник пыхтел.
— Он в старом карьере, — сказал мясник. — Сейчас мы его схватим.
— М-м-м, — протянул очень знакомый голос.
Из темноты вынырнули два кружочка света, и Мельмот увидел мощную черную фигуру мясника. Мельмот почувствовал слабость, но была она от истощения. В глубине он был на удивление спокоен. Это была его ночь. Его пятая ночь. Последняя.