Глиф
Шрифт:
Дядюшка Нед присвистнул.
– Разумеется, это не то же, что взорвать сам объект, но кости нам моют гораздо меньше. – Он улыбнулся женщинам и мне. – Конечно, для вас как для специалиста-практика это не так уж интересно. Что проку в наших игрушках, если нельзя взорвать их среди людей, правда? – Чхайн хлопнул дядюшку Неда по плечу. – Старые добрые дни, когда ты просто пролетал сверху и сбрасывал бомбу, остались в прошлом. Теперь нам нужны вы.
Мадам Нанна улыбнулась Лонни и сказала:
– Мой муж – гений в топливных форсунках.
– И очень кстати, – сказал Чхайн. – Цены на топливо нас душат. Надо сократить его расход, чтобы поддержать рентабельность, и тут на сцену выходят такие люди, как вы, Джоунз.
Дядюшка Нед застенчиво опустил голову.
– Ну что, пойдемте дальше, – сказал Чхайн, возглавляя шествие. Он привел нас в большую лабораторию, полную людей в белых халатах за компьютерами. – Вот служба поддержки, – сказал он. – Как попадается какой-нибудь блок – несите сюда. Не тратьте время на подсчеты. Эти люди для того и существуют. Нам нужно ваше творчество. Вы занимаетесь искусством, [223] его надо развивать. Я говорю: какая польза от ядерного устройства, если оно пылится во дворе? Развертывание – вот как называется игра. Воспринимайте ракетный завод «Дионис» как свою галерею.
223
Делакруа [Эжен Делакруа(1798–1863) –
Ни в какой другой европейской стране живопись не проявляет такой склонности к дидактике и морализаторству, как во Франции. Пристрастие к проповедям становится заметно в искусстве начала XVII века. Никола Пуссен [ Никола Пуссен(1594–1665) – французский художник, представитель классицизма; пейзажи, исторические, мифологические и религиозные сюжеты. ] возглавил колонну и завел ее через лес в болото. Его картина «Аркадские пастухи» – символ аморфности. Усталые пастухи читают надпись на могильном камне: «И я в Аркадии». «Завещание Эвдамидаса» посвящено благоразумному подчинению; усопший житель Коринфа оставляет друзьям заботу о пропитании матери и дочери. Такое засилье антитетических эпиграмм могло происходить только от французов. Формально работы Пуссена имеют итальянский характер, хотя итальянцы так топорно не работают. Морализаторство воплощается и в жанровой живописи; крепостные у Луи Ленена [Луи Ленен(1602–1648) – один из трех братьев-художников Ленен; монументальные и строгие картины на крестьянские темы. ] неестественны, явно глупы и, увы, совсем не похожи на головорезов у Броувера [Адриан Броувер(Брауэр, ок. 1605–1638) – фламандский живописец; драматичные сцены из жизни крестьян и городских низов. ] и других голландских художников. Религиозные полотна стали заметно отличаться от итальянских и испанских. Во Франции развился интерес к духовной жизни личности и искуплению, на что ни один нормальный человек надеяться бы не мог. Grand gout[Высокий вкус (фр.). ]был изрешечен набожными стрелами и потому тоже принадлежал к академическому духу Франции тех времен – фундаментальные понятия истины и правды каким-то образом беззастенчиво совмещались. Рассудок и эта страсть к поучительству сформировали m'ethode classique,представленный в XVII веке Пуссеном и писателем Корнелем Пьер [ Корнель(1606–1684) – французский драматург-классицист. Ряд трагедий на исторические сюжеты, трагикомедия «Сид» и др; темы государственности, долга, мужества.].
Хвастливой, с тяжелыми кулаками, позе Утомительного противостоит второе течение, Праздное. Праздное основано исключительно на вкусе.Конечно, затруднительно дать определение вкусу, но можно не сомневаться, что при подробном анализе преобладающий вкус Праздного оказывается таким же помпезным и напыщенным, как и утомительного. В начале 1700-х существовало движение: сделать эмоции критерием для оценки художественных качеств. Это было бегство от рассудка и морали, от академической традиции, но, конечно, чувства или чего-либо столь же искреннего ему недоставало. Интерес представляла только поверхность реальности. Charmeи esprit[Очарование… остроумие (фр.). ] были невероятны, чистейшие элементы вкуса, утонченность и элегантность которых могла родиться только в самых модных гетто мира; и то и другое – пощечины как рассудку, так и морали. Они аморальны по так называемому определению. Эту невключенность в сферу морального смысла ошибочно приняли за фривольность, непристойность и порнографичность, однако в действительности она всего лишь глупа.
Склонность к излишествам и неумеренности послужила стимулом к созданию такого количества произведений искусства, что обойти громаду всего espritи пробраться к остальной французской живописи непросто. Картины Ватто, Ланкре [Жан-Антуан Ватто(1684–1721) – французский живописец «галантного жанра». Поэтичные любовные сцены, театральные сюжеты и празднества, пейзажи и др. Никола Ланкре(1690–1743) – представитель стиля рококо; как и у Ватто, «галантные» и театральные сюжеты. ] и других в первой половине 1700-х оказались на стенах и потолках парижских гостиниц в стиле rocaille[Разновидность рококо.]. Им радовались ценители; остальные восхищались полами. Это декоративное искусство, будучи переоцененным, считалось преходящей тенденцией. Ватто, возглавлявший школу, рассматривался как случайность, испорченный отпрыск Утомленного. Конечно, иррациональность и непостижимость натуры, свойственные французскому народу, и его художественное чутье борются весьма энергично, но не могут подавить помпезные составляющие французского духа. Скорее, игра и бесславная битва между этими противоположными элементами привели к подъему французского искусства. Между Пуссеном и Рубенсом пролегает полоса земли, покрытая телами французов, которые пали жертвой язвительных диатриб. Мы видим битву между косными пуританами, с одной стороны, и неряшливой, возможно, пьющей богемой – с другой. Энгр [Жан Огюст Доминик Энгр(1780–1867) – французский мастер исторического и портретного жанра. Рисовал знатных современников, в т. ч. Наполеона, женщин, обнаженную натуру. В отличие от Делакруа – гармоничный, «гладкий» стиль. ] и Делакруа встретились в темном переулке XIX века, причем Энгр считал Делакруа разведчиком дьявола, а себя – самозваным Норманом Мейлером линейности и классической традиции.
Конечно, атрибуты Утомительного и Праздного не устояли и просочились друг в друга, чем в значительной мере объясняется рост французских художников. По этой причине многие художники были тяжело искалечены паранойей и приступами раздвоения личности.
Пуссен и Корнель давно перестали быть символами французской мысли. Искусство затоптали Людовик XIV и компания. Результат – художественная импотенция, безвольная кисть, не оставляющая хоть сколько-нибудь ценных мазков. Академия придушила художественную жизнь. Реакцией, бунтом стали поиски полной свободы от академических оков. Но вскоре эта иллюзия эмансипации или недисциплинированной и неограниченной быстрой живописи уже лежала поверженной на поле боя истории искусств. Ватто, Ланкре и Патер [Жан-Батист Патер(1695–1736) – представитель французской школы рококо, ученик Ватто. «Галантные» сцены. ] выдохлись в начале XVIII века; они исчерпали все стены и потолки в стиле rocaille,угнетенные тягостным климатом поучительной помпезности.
Злая фашистская тенденция, с которой теперь столкнулся вольный, рисующий на скорость менталитет petits rnaitres[Малые
В XIX веке из прошлого дули ветра двух старых школ, линейной и колористической, правда, прибавившиеся романтические и сентиментальные элементы придали им новый смысл. Хотя эти элементы вобрали в себя и та и другая школы, их заметное расхождение продолжилось. Колористическое и беззастенчиво витиеватое к 1830-м полностью проявилось в работах Делакруа, французской романтической школы. Противоположностью этому стало движение неоклассицистов, упрямо настаивавших на линии и структуре, отличавшееся от классицизма Давида [Жак Луи Давид(1748–1825) – французский живописец; темы Французской революции и античности, портреты. ] большей слащавостью и приторностью. Во главе стоял Энгр. Рудиментарное различие между новыми школами едва ли заметно, однако борьба между ними была еще глупее, чем борьба между пуссенистами и рубенсистами XVII века. – Прим. автора.
Мадам Нанна простонала:
– Как же этот ребенок оттягивает руки.
И поставила меня на пол.
Я наблюдал, а взрослые беседовали: Чхайн и дядюшка Нед – о том, как разнести мир в клочья, а Лонни и мадам Нанна – о женском клубе с солярием. Затем я убрел оттуда, пробираясь между столов, вдоль спинок кресел и мыслителей в белых халатах. Я разглядывал экраны и бумажки и выполнял задание – смотри и запоминай.Пара человек странно посмотрели на меня, но я был ребенок, так что они отвернулись и продолжили работать.
Наконец взрослые, улыбаясь и смеясь, нашли меня.
– Детишки, – сказал Чхайн.
– Ишь какой шустрый, – заметил дядюшка Нед.
– В крови, – ответил Чхайн, и все рассмеялись.
Мадам Нанна снова взяла меня, прижала к груди и игриво подбросила пару раз.
Датчик давления использует индуктивное устройство для пересылки данных, подключенное к электронному реле времени в блоке управления. Два вакуумных анероида приводят в движение сердечник внутри трансформатора, тем самым меняя его индуктивность. При закрытом клапане давление в патрубке падает, анероиды расширяются и выталкивают сердечник из магнитного поля. Индуктивность снижается, генерируя короткие импульсы.
надрез
Возникает вопрос, особенно если ты предпочитаешь молчать: обладает ли сам голос феноменологической ценностью, есть ли у него трансцендентность. Есть ли у голоса облик? Может ли голос быть хорош? И производит ли голос, звучащий голос, говорящий голос, тот же эффект, что и голос на письме? И могут ли они работать вместе или друг против друга, или даже, быть может, совместно отрицать всякий смысл? Такие вот соучастники, звук и знак. Голос я умел менять уже тогда: писал им то детскую записку, то ехидную, то страшную. Но это всегда бывала записка. Сотрудники смотрели на нее и спрашивали: «Что там написано?» А не: «Что он сказал?»
мост
– Слышите, не бросайте меня здесь с этой женщиной, – крикнула доктор Дэвис через ржавую, но прочную решетку камеры. Она оглянулась – Штайммель сидела по-турецки на нижней койке, на голом матрасе, глаза закрыты, распущенные волосы растрепались по лицу. – Слышите!
– Захлопни пасть, – сказала Штайммель, так и не открывая глаз. – Я тебя не убью. Пока что.
– Охрана!
Штайммель открыла глаза и посмотрела на Дэвис:
– Что вы с этим недоумком Борисом там хотели?
Дэвис повернулась лицом к Штайммель, для равновесия вцепилась в прутья за спиной, сделала жесткое лицо:
– Мы? Ну – ты же не собиралась делиться мальчиком.
– Еще бы.
– Но ты его украла.
– Что вы задумали?
Дэвис растерялась:
– Вопрос не по сути.
– Да нет, как раз по сути. Ты не хуже меня знаешь, что могло получиться из этого сопляка. Мне просто немного не хватило времени.
Дэвис осторожно направилась к койке, где сидела Штайммель:
– Не понимаешь – именно потому нам и надо сотрудничать. Если взглянуть на тему под двумя разными углами, больше шансов разобраться.
Штайммель снова закрыла глаза.
– Нет, не отмахивайся от меня. Послушай, если поработать над ребенком вдвоем, то… кто знает? Я и ты, Дэвис и Штайммель, мы могли бы в один момент распотрошить эту мелюзгу на благо науке.
Штайммель открыла один глаз и взглянула на Дэвис.
– Штайммель и Дэвис. Но пока я тебя не придушила, подумай вот над чем: мы не только сидим в тюрьме, за решеткой! в каталажке!! в кутузке!!! мы даже не знаем, где этот ссыкун!!!!
– Я в курсе. Ну а если сбежать?
– Сбежать? У тебя… – Штайммель остановилась, подняла глаза к потолку, вытянула шею и выпрямилась. – Если тупая, необразованная, неотесанная деревенщина вроде Джеймса Эрла Рэя [224] может выбраться из тюрьмы, чем хуже пара пробивных девочек из Вассара, [225] докторов философии после Лиги плюща?
224
Джеймс Эрл Рэй(1928–1998) был приговорен к пожизненному заключению за убийство американского баптистского священника Мартина Лютера Кинга (1929–1968), борца за права черного населения. В 1977 г. бежал из тюрьмы особого режима (однако на третий день был пойман).
225
Престижный колледж в штате Нью-Йорк, первоначально – женский (один из первых в США).
– Ну вот, другой разговор.
(х)(Рх -> ~Дх)-(х)[(Рх amp;Пх) ->~Дх]
Когда мы вернулись в детскую, сотрудники и дядюшка Нед начали дебрифинг. Я сидел за столиком, передо мной лежал блокнот, а мадам Нанна, пристроившись сзади на полу, терла мне шею. Несомненно, она рассчитывала, что я расслаблюсь и информация потечет беспрепятственно. Я срыгнул для них все, что видел, но ничего не снабдил контекстом. И все же они пришли в явный восторг от уравнений, телефонных номеров и схем. Их эксперимент удался, решил я. Я с самого начала понял, что как таковая собранная информация никому не нужна; важно то, что я действительно прошел задание и выполнил миссию. Я функционировал.Более того, был в полностью эксплуатационном и рабочем состоянии. Сразу после беседы дядюшка Нед позвонил президенту и сказал: демократии и бейсболу ничто в мире не угрожает, можете совершенно безнаказанно отправляться в Палм-Спрингс играть в гольф.