Глотка
Шрифт:
Я сказал, что попытаюсь, повесил трубку и, обернувшись, увидел рядом широкоплечего мужчину с бородой и седыми волосами, завязанными в хвост на затылке, одетого в двубортный костюм от Армани и с серьгой в одном ухе. Он улыбнулся мне, направляясь к телефону. Я улыбнулся в ответ, чувствуя себя эдаким Филипом Марлоу.
10
В семь часов мы с Джоном Рэнсомом вышли из больницы и пошли по Берлин-авеню. Джон шел быстро и не оглядываясь, словно он продвигался один по совершенно безлюдному пространству. Воздух вокруг можно было бы выжать, как губку,
– Ну вот, теперь ты видел ее. Что ты обо всем этом скажешь?
– По-моему, ты здорово помогаешь ей тем, что приходишь каждый день.
– Надеюсь, что это так. – Рэнсом засунул руки в карманы. Сейчас он выглядел как немного полысевший и потолстевший мальчишка из Брукс-Лоувуд, каким я знал его когда-то. – Мне кажется, она потеряла в весе за последние несколько дней. И этот огромный синяк, кажется, перестал бледнеть. Как ты думаешь, это очень плохой знак – когда синяк перестает проходить?
Я спросил его, что сказал по этому поводу доктор.
– Как всегда, ничего, – ответил Джон.
– Элайза Морган сделает для Эйприл все возможное, – сказал я. – Ты по крайней мере знаешь, что она в надежных руках.
Джон посмотрел на меня в упор.
– Разве ты не знаешь, что она постоянно ищет повод улизнуть в комнату для отдыха выкурить сигаретку-другую. Мне кажется, что медсестры не должны курить. И Эйприл ни за что нельзя оставлять одну.
– А этот коп всегда сидит в палате?
Рэнсом пожал плечами и вдруг пошел обратно, туда, откуда мы только что пришли.
– Он проводит большую часть времени пялясь в окно. – Руки его по-прежнему были засунуты в карманы, и он немного сутулился при ходьбе.
– Наверное, нелегко видеть Эйприл в таком состоянии, – сказал я.
Он тяжело вздохнул, словно бы всем телом.
– Тим, она ведь умирает прямо у меня на глазах. – Мы оба остановились. Рэнсом снова закрыл лицо руками. Редкие прохожие оборачивались, видя взрослого человека в дорогом сером костюме, плачущего посреди улицы. Он опустил руки. Лицо его было мокрым от слез. – Видишь, я стал нарушителем общественного спокойствия. – Он достал из кармана платок и вытер лицо.
– Ты все еще хочешь увидеться с Томом Пасмором? – спросил я. – Может, нам лучше вернуться домой?
– Ты что, шутишь?
Он выпрямился и снова двинулся к мостовой – мимо магазина, торгующего открытками, бакалеи и цветочной лавки с ее полосатыми навесами, под которыми были выставлены прямо на улице цветы.
– А что случилось с «мерседесом» Эйприл? – спросил я. – Я что-то не видел его перед домом.
Рэнсом нахмурился.
– Это неудивительно – «мерседес» исчез. Думаю, он в конце концов найдется, а сейчас мне некогда о нем думать.
– И все же, как ты думаешь – где он?
– Честно говоря, меня нисколько не волнует, что случилось с машиной. Она была застрахована. И потом, это всего-навсего машина.
Мы молча прошли несколько кварталов. Джон Рэнсом снова достал из
Неожиданно я вдруг вспомнил кошмар, мучивший меня в то утро, когда позвонил Джон Рэнсом, – огромные руки на большой белой тарелке. Как я отрезал, прожевал и с отвращением выплюнул человеческое мясо. От жары у меня немного кружилась голова, а от воспоминаний о кошмаре накатила вдруг самая настоящая депрессия. Я остановился и посмотрел на список фильмов.
– С тобой все в порядке? – спросил Джон, оборачиваясь в мою сторону.
Одно из названий казалось, благодаря какой-то странной игре света и тени, словно написанным отдельно от остальных.
– Ты слышал когда-нибудь о картине «Из опасных глубин»? – спросил я. – Лично я ничего про нее не знаю.
Рэнсом вернулся и встал рядом со мной.
– Дурацкое название, не правда ли?
Мы перешли все-таки Берлин-авеню и прошли вдоль квартала с трехэтажными бетонными или кирпичными домами, отгороженными друг от друга высокими изгородями. Лужайки перед некоторыми домами были усыпаны грязными детскими игрушками. Из окна над головой доносилась мелодия рок-н-ролла.
– Я помню Тома Пасмора, – сказал вдруг Рэнсом. – Он всегда был одиночкой. У него вообще не было друзей. Семейные деньги принадлежали его деду. Отец не слишком преумножил богатство – насколько я помню, он к тому же сбежал от них, когда Том учился в последнем классе.
В Брукс-Лоувуд всегда знали детали такого рода.
– А мать его была алкоголичкой, – продолжал Рэнсом. – Хотя при этом – очень красивой женщиной. Интересно, она жива?
– Умерла около десяти лет назад.
– А Том, значит, ушел от дел и сейчас вообще ничем не занимается?
– Насколько я понимаю, следить за собственными деньгами – тоже работа, причем на полную ставку.
– Эйприл могла бы сделать это за него, – сказал Джон.
Мы пересекли Ватерлоо-парейд и прошли несколько кварталов молча – Джон снова думал о жене.
За Балаклава-лейн дома начали становиться больше а пространство между ними – шире. Цена собственности увеличивалась с каждым кварталом на восток. Мы шли по улицам, где прошло детство Джона Рэнсома.
Джон молчал, пока мы шли по Омдурман-роуд, Виктория-террас, Салисбери-роуд. Мы дошли до длинной Седьмой улицы с огромными домами, словно заявлявшими прохожим, что они ничем не хуже Других, находящихся через квартал, на Истерн Шор-роуд. Джон остановился и снова вытер платком лоб.
– Ребенком я исходил этот район вдоль и поперек, – сказал он. – А теперь он кажется мне чужим. Словно я никогда не жил здесь.