Гнев

Хамадан Александр Моисеевич

А вам говорят, что в Манчжурии уже существует рай. Молодые солдаты, не давайте себя обманывать, будьте всегда начеку».

Листовку подписал «Старый солдат».

Едва кончили читать, как в уборную влетел унтер Камики. И у солдат бывает свое маленькое счастье: листовку удалось незаметно выбросить. Разъяренный унтер, оглядываясь по сторонам, зашипел на солдат:

— Какого чорта прохлаждаетесь здесь? Марш в казарму!

Строевыми занятиями и стрельбами солдат доводили до изнеможения. Падая на койку, они мгновенно засыпали. Для жизни, для мыслей не оставалось времени. Унтер Камики иногда замещал лейтенанта, читая солдатам газету или военные наставления.

— «Верьте

своим начальникам, которых выбрал ваш император, — гнусил унтер. — Не забудьте, что без этой веры немыслим успех в бою. Как бы ни казалось вам странным, быть может даже неисполнимым, приказание вашего начальства, вы должны лечь костьми для приведения его в исполнение. Будьте скромны в вашей частной жизни. Не забывайте никогда, что назначение солдата — война. Всякая роскошь, даже маленькая, изнеживает, расслабляет человека… Когда командир очутится в опасности, — солдат, не смотри на свое критическое положение и спасай его. Находясь в походе, если имеешь хорошее место для отдыха, уступи его командиру…».

— Господин унтер, верно, что в Манчжурии каждый день погибает много японских солдат? — прервав вдруг чтение, спросил Гумпэй.

Камики вскочил и вместо ответа рявкнул:

— Смирно!

Солдаты вытянулись и застыли. Унтер подошел к Гумпэю.

— Кто это тебе сказал?

— Я слышал об этом еще в деревне.

— Дурак! Такой вещи не может быть. В этой стране царит полный порядок. Народ доволен нашей властью. И все, что ты слышал в деревне, забудь. Императорский солдат не должен думать о делах, не имеющих отношения к его военному долгу, запомни это. — Унтер сунул к носу Гумпэя большой красный кулак.

Ночью к койке Гумпэя подкрался неизвестный солдат и подсунул ему под подушку клочок бумаги. Утром Гумпэй прочел:

«Будь осторожен, не горячись, а то упекут в штрафную роту, замучают».

Гумпэй показал эту записку своему другу Сугимура. Прочитав ее, Сугимура сказал:

— Ее написал хороший человек. Ты не должен так опрометчиво поступать. Унтер возьмет тебя теперь под подозрение и сообщит начальству.

* * *

На стрельбище ходили всей ротой. Унтеры суетились, отсчитывая патроны. Промахи солдат отмечались в особой тетради, которую ежедневно просматривал командир роты. И если солдат давал промах, озлобленные унтеры заваливали его самой грязной работой по казарме. Неудачников заставляли стирать офицерское белье, чистить уборные, мыть полы. Еще хуже приходилось тем солдатам, которых почему-либо невзлюбили унтеры или офицеры. Таких, помимо всего прочего, подвергали бесконечным дисциплинарным взысканиям.

На краю рва длинной лентой вытянулись мишени. Большие и маленькие, они были намалеваны яркими, броскими красками. Мишени изображали солдат и командиров тех армий, с которыми Япония либо вела войну, либо готовилась к ней. Иностранных солдат рисовали смешными и тщедушными, такими, чтобы они не вызывали страха у японского солдата.

Рота Гумпэя стреляла в мишени, изображавшие красноармейцев и китайских солдат. Стрельба велась с дистанции в сто метров. Гумпэй отчетливо видел назначенную ему мишень: русский красноармеец в длинной зеленой гимнастерке, с красным пятном на том месте, где находится сердце. Полковой художник хотел нарисовать «свирепого роскэ» [7] . Огромное, с красными пятнами лицо должно было изображать кровожадность.

7

Роскэ — русский.

— Таких людей не бывает, — шепнул Гумпэю сосед.

— И верно, не

может быть такого человека, — согласился Гумпэй.

Чем дольше Гумпэй всматривался в мишень, тем в большее раздражение он приходил.

«Не буду стрелять», наконец решил он.

Солдаты стреляли по-очереди. Унтер Камики крикнул Гумпэю:

— Приготовиться!

Солдат поправил у плеча приклад, долго целился, наконец выстрелил. Мимо. Унтер крикнул:

— Повторить!

Гумпэй потрогал прицел двумя пальцами, словно поправлял его. Раздался выстрел. Мимо. Унтер, нещадно бранясь, лег возле Гумпэя.

— Повторить! — прошипел он.

Гумпэй выстрелил опять. Мимо. Камики вырвал винтовку из рук Гумпэя.

— Дурак! Смотри, как надо стрелять.

Раздался выстрел. Пуля попала в центральную точку, но мишень не шевельнулась. Унтер выстрелил подряд еще три раза. Никакого результата.

— Испорчен механизм! — удивленно сказал Камики, возвращая Гумпэю ружье.

Солдаты не удержались и засмеялись. Унтер вскочил на ноги с багровым от бешенства лицом. Но солдаты уже опять напряженно целились в мишени. Никого не предупредив, Камики побежал к мишени. Гумпэй быстро вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головой унтера. Камики присел на корточки, спиной к солдатам, обхватив голову руками.

— Берегись! — злобно прошептал Гумпэй, досылая в магазинку новый патрон.

Унтер не дошел до мишени, повернулся к солдатам и крикнул:

— Стрельба отменяется, механизм не действует!

По дороге в казарму Камики внимательно оглядывал лица солдат: кто стрелял? Солдаты возвращались усталые, молчаливые, равнодушные.

* * *

Время шло. Новобранцы стали солдатами. Однажды вечером в казарму пришел командир роты и целый час рассказывал о кознях красной России. Капитан говорил о том, что во Владивостоке будто бы существует лаборатория, которая изготовляет адские машины, вызывающие землетрясения на японских островах. Русские, говорил он, строят плотину в Татарском проливе и собираются отвести к себе теплое морское течение Куросиво. Из-за этого Япония покроется льдами и погибнет. Он говорил о беспримерном рыцарстве японской императорской армии, миссия которой заключается в освобождении всех народов Китая, Монголии, Сибири и объединении их под властью Японии.

— А в самой Японии, — с горечью говорил капитан, — появились силы, которые мешают императору управлять народом. Это коммунисты — их необходимо истребить без остатка. Солдаты! Внимание! — выкрикивал в исступлении капитан. — Уже давно бьет колокол набата. Надо очнуться от сна долгой ночи и уничтожить самую тень коммунистов в Японии…

Утром вышел приказ о переброске полка в Манчжурию. Засуетились, забегали унтеры. Погрузку в эшелоны назначили на ночь. Солдат из казарм не отпускали, но дали им на отдых два часа. После вечерней переклички каждому солдату разрешили написать родным открытку со стандартным текстом о том, что «наша часть временно, на маневры, отбывает на север Японии».

Перед самой отправкой на станцию нескольким солдатам выдали письма от родных. Получил письмо и Гумпэй. Отец писал коряво и неразборчиво. Иероглифы теснились в кучу, сливаясь с большими кляксами туши, аккуратно расставленными цензором.

«Сынок… все же здоровы… Тебе ничего не остается… Служи верно императору. Урожай снял малый, слишком много было дождей… Запасов не… до нового урожая. Решил отправить твоего брата Таники на заработки в город… Говорили, что солдатским семьям сложат недоимки по налогам… и старый Кагура требует арендной платы, грозится согнать с земли… Спроси начальника, почему с солдатских семей тянут…».