Гнев
Шрифт:
Цензор старательно вымарал письмо старика. Но Гумпэй, читая эти каракули, видел деревню, затопленные поля, набухшие от влаги зерна риса, всесильного хозяина деревни — помещика, злобного старика Кагура.
— Читаешь? — спросил появившийся неожиданно, словно из-под земли, унтер Камики.
— Верная служба — это закон солдата! — крикнул полковник.
Гумпэй смолчал.
— Дай-ка я посмотрю. — Камики вырвал из рук Гумпэя скомканное письмо.
— Такого закона не было, чтобы отменять налоги с солдатских
Гумпэй, погруженный в свои горестные думы, не заметил, как отошел от него унтер, унося письмо. Он думал о том, что осталось за стенами казармы. Прошлое не ушло, оно стережет его и других Гумпэев. И туманная дымка будущего облекается в плоть. Сын Кагура остался дома. Гумпэя взяли в армию служить верой и правдой императору и Кагура. Отца сгонят с земли. Впереди — Манчжурия, дальше — неведомая красная Россия. Крестьянский сын, новобранец Гумпэй должен спасать империю. Молодой солдат Гумпэй вспоминает военные наставления: «Смейся, отправляясь в объятия смерти. В этом и заключается долг солдата, долг службы императору…».
Полк выстроили на плацу. Полковник вышел к строю. Сабля болталась у него сбоку, но он не трогал ее, как прошлый раз, когда поздравлял молодых солдат.
— Солдаты! Император отправляет наш полк в Манчжурию, на первую линию обороны империи… Солдаты! Вы не задумываясь должны выполнить свой долг… Мы добудем новые земли, новые страны. Империя станет великой и богатой.
«А недоимки не сняли! — чуть ли не вслух подумал Гумпэй. — Кагура станет, наверное, богаче после его, Гумпэя, смерти!»
— Солдаты! — сорвав голос, сипел полковник. — За Хинганским хребтом извечный враг — красная коммунистическая Россия и коварный Китай. Сокрушим их, солдаты!
Гумпэй не слушал его. На душе было тяжело, сердце щемило.
Полк посадили в вагоны под утро. Застучали, запели колеса. Солдаты молчали, будто погруженные в сон. Но никто не спал. Люди думали о будущем и о прошлом.
Прошлое было горьким, но близким. Будущее заглушала визгливая песня колес. Люди молчали. Скорбная тишина царила в вагоне. «За Хинганом таится враг» — так сказал полковник. И никто не знает его. И никто не ощутил и не помнит вреда, который причинил этот неведомый враг крестьянским и рабочим парням, новобранцам, отправляемым на первую линию обороны Японской империи.
Унтер Камики вышел на середину вагона.
— А ну, затянем песню о сказочной стране Урал! — ободряюще крикнул он.
Унтер запел, и молодые солдаты нехотя подтянули. Стук колес заглушал песню, тоскливые голоса солдат тонули в этом шуме, и только унтер, надрываясь, кричал:
…Из-за снежных бурь средь Уральских гор Если б умереть пришлось, встречая снежный шторм; Средь снегов ночных в сибирских лесах, Если б умереть пришлось, потонув в снегах, — Мы с улыбкой на устах стали б умирать…Гумпэй вдруг оглушительно захохотал. Песня оборвалась. Побагровевший унтер бросился к солдату. Солдат продолжал смеяться. Это был судорожный хохот сумасшедшего. Унтер Камики протянул руки к горлу солдата, но Гумпэй отшвырнул унтера и занял его место у выхода из вагона.
— Солдаты, смейтесь, отправляясь в объятия смерти! — крикнул он и захохотал вновь.
Ошеломленные солдаты жались в стороны от Гумпэя. Молодой солдат, повернувшись к выходу, нырнул под колеса вагона.
Небо упало на землю, и перед Гумпэем раскрылась вся его жизнь. Поезд уходил дальше, вперед, и колеса надрывно стучали: «Хин-ган, Хин-ган, Хин-ган!»
Великий
В маленьких, кривых, узких уличках Моугуна царило необычайное оживление. Такого шума голосов, такой массы людей никогда еще не слышал и не видел этот крохотный, заброшенный городок, расположенный в западной части провинции Сычуань. Казалось, что дома дрожали и покачивались от быстрого говора, топота и нетерпеливых движений многих тысяч людей, заполнивших улицы города.
Никто толком не знал, сколько народу собралось в эти дни в городе. Моугунцы говорили: «Видимо-невидимо, попросту тьма». В представлении старожилов это означало не меньше миллиона человек. И нет в этом ничего удивительного. В Моугуне жителей едва-едва наберется тысяч пять. И вдруг в такой малюсенький городок прибыла чуть ли не вся Красная армия! Жители чувствовали себя героями или, по меньшей мере, участниками неслыханных событий, которыми не мог бы похвастаться даже такой громадный город, как Чэнду [8] .
8
Чэнду — главный город самой большой провинции Китая, Сычуани.
На самом же деле в город Моугун вступила всего лишь часть главных сил китайской Красной армии, завершивших первый этап грандиозного похода, именуемого Великим [9] .
В конце концов, изумление жителей Моугуна имело основание: в городок вступило пятьдесят, а может быть, и сто тысяч вооруженных бойцов Красной армии. Немудрено, что такое множество людей заставило моугунцев употребить слова «видимо-невидимо».
Дни и ночи в городке стоял неумолчный шум. По улицам двигались вновь прибывшие части; некоторые отряды покидали город, получив новый приказ. Только небольшая часть главных сил Красной армии сумела разместиться в городе. Огромное количество войск расположилось лагерем вокруг Моугуна. Но не только обилие войск поражало моугунцев. Их безграничное удивление вызывало поведение бойцов такой огромной, могущественной армии. И жители Моугуна, встречаясь с соседями на порогах своих домов или на углах маленьких улиц, удивленно разводили руками:
9
Великий поход китайской Красной армии из Центрального Китая, из провинции Цзяньси, на северо-запад страны, в провинцию Шэньси. Китайская Красная армия совершила этот небывалый в истории, труднейший и длиннейший переход в десять тысяч километров. преодолевая в пути пустыни, болота, горные хребты, бурные реки. Весь этот неслыханно тяжелый поход она совершила в условиях беспрерывных боев с многочисленными армиями противника. В этом рассказе описывается только последний этап похода Красной армии — из провинции Сычуань в провинцию Шэньси.
— Они совсем не такие, эти красные, как нам сообщали об этом! Они такие же, как и мы, и, может быть, даже лучше нас. Все мы остались целы и невредимы, и имущество наше осталось у нас, и никто даже не оскорбил нас. Удивительно!
Соседи еще раз разводили руками, дружелюбно оглядывали проходивших мимо них красноармейцев и, продолжая беседу, любовались четким шагом, выправкой, ровным строем марширующих бойцов.
Не все жители Моугуна были едины в своих взглядах на поведение частей Красной армии, остановившихся в Моугуне. Были среди моугунцев и такие, которые недоверчиво, подозрительно косились по сторонам, а когда мимо них шагали красные бойцы, они опускали глаза, пытливо, как обновку, разглядывая свои башмаки. Например, лавочник с Голубой улицы, господин Чжан У. В день прихода красноармейских частей в город он наглухо закрыл свой магазин и, сокрушенно покачивая головой, бормотал: