Гнилые болота
Шрифт:
Между тмъ, бабушкины средства къ жизни увеличивались. Одинъ изъ князей Тресково-Обуховыхъ сдлался начальникомъ какого-то благотворительнаго учрежденія; онъ веллъ бабушк подать просьбу о вспомоществованіи и выдалъ двсти рублей, общая сдлать то же и въ слдующій годъ. Изъ этого же благотворительнаго учрежденія получали вдовы бдныхъ чиновниковъ по 5 рублей пособія, и такимъ образомъ бабушка поглощала деньги, назначенныя на вспомоществованіе сорока бднымъ женщинамъ, не имвшимъ счастія родиться княжнами Тресково-Обуховыми. Ни дядя, ни бабушка не видли тутъ безнравственности. Кром этихъ денегъ, бабушк стали выдавать пенсію, по завщанію одного изъ наслдниковъ ея дяди, вельможи N, давно окончившаго смертію годы земного странствованія. Бабушка
Въ обществ вяло новымъ духомъ, люди стараго времени переставали играть въ немъ главную роль: какъ соръ, выметались они изъ разныхъ должностей и затворялись въ своихъ углахъ. Ругая новое племя людей, называя его племенемъ холоповъ, они рады были каждому лишнему человку, готовому слушать ихъ дкія выходки. Въ эти-то берлоги отжившихъ свой вкъ людей здила бабушка, возила туда и меня. Мрачно смотрли комнаты съ тяжелой мебелью, съ полуопущенными блыми шторами и штофными занавсками-драпри. Изъ-за шторъ иногда вдругъ пробивался смлый, яркій лучъ солнца и ударялъ тонкою, какъ игла, стрлою, въ какой-нибудь портретъ стараго и угрюмаго господина, какъ будто пронзая этою яркою стрлою свта и безъ того отжившаго и убитаго старца. «Петръ! опустите совсмъ шторы!» — волновались барыни-старухи; шторы опускались, и комната наполнялась блесоватымъ полусвтомъ: такой свтъ окружаетъ корабль въ туманное іюльское утро и сжимаетъ сердце непонятнымъ и страннымъ чувствомъ боязни, путешественникъ дале борта корабля не видитъ ничего, ни моря, ни неба, ни бгущихъ вблизи судовъ, и между тмъ кругомъ его не тьма, а свтъ, и чувствуется, гд-то далеко уже сверкаетъ яркое, горячее солнце…
Были въ этихъ жилищахъ и дти; это были сироты-родственники отжившихъ своа вкъ людей, воспитывавшіеся въ Пажескомъ корпус, потомъ дти темнаго происхожденія, чьи-то незаконнорожденные сыновья, пріемыши и воспитанники, росшіе въ богатыхъ хоромахъ, вдалек отъ Божьяго свта, въ барскихъ привычкахъ. Я игралъ одну роль съ послдними; иногда иной пажикъ спрашивалъ меня:
— Гд служитъ твой отецъ?
— При двор,- отвчалъ я и уже начиналъ краснть.
— А какой у него чинъ? — продолжалъ допросчикъ.
Я готовъ былъ заплакать и никакъ не ршался сказать правду; я уже стыдился званія своего отца и глупо лгать, отвчая:
— Не знаю.
Кругомъ меня назывался смхъ; пріемыши длали то же (впрочемъ, они часто и въ самомъ дл не знали своихъ отцовъ, но надо мной смялись и они). На моихъ глазахъ дрожали крупныя слезы.
— Ma tante, ma tante, какой онъ смшной! — кричатъ пажъ, таща меня въ кабинетъ своей важной тетушки. — Онъ не знаетъ, какой чинъ у его отца, онъ…
— Тише, тише, — говорила тетушка, понюхивая склянку съ какимъ-то спиртомъ:- вы, Леонидъ Николаевичъ, ведете себя неприлично; у меня посл каждаго праздника два дня болитъ голова отъ вашихъ криковъ. Я перестану васъ брать изъ корпуса. Извольте идти въ свою комнату я не показывайтесь ко мн, покуда я васъ не позову. Allez!
Дти притихали, а пажикъ, попавшій подъ опалу, уходилъ изъ кабинета разгнванной старухи, но не въ свою комнату, а въ двичью, гд уже вс знали, что Леонидъ Николаевичъ уметъ шутить вольныя шутки…
Старые люди часто длали дтскіе балы, бабушка привозила меня на нихъ, и, закруженный танцами, я совершенно забывалъ, что не здсь мое мсто, что я пирую не на своемъ пиру, пожимаю руки и обвиваю своею рукою дтскія таліи, до которыхъ не долженъ бы и дотрогаться. Бабушка заказывала мн новыя курточки, одвала меня, какъ куколку, мн было весело, я былъ счастливъ. Такъ же веселы и счастливы были и другія дти темнаго происхожденія,
— Надо кончить, Соня, — говорилъ отецъ-Сашу ршительно съ толку собьютъ наряжаньями, балами и визитами. Неужели мы дадимъ погубить его и разрушить наши надежды?
— Но какъ же кончить? Надо поссориться съ матушкою, это будетъ тяжело и ей, и намъ.
— Хоть бы и такъ! Она отжила свой вкъ, мы тоже, намъ не привыкать-стать переносить непріятности; Саша же только начинаетъ жить, за что же изъ-за глупыхъ родственныхъ чувствъ губить молодую жизнь?
— Длай, какъ знаешь, но, ради Бога, не поворачивай слишкомъ круто; если можно, устрой все безъ ссоры.
— Хорошо, обдлаю.
Я тайкомъ подслушивалъ эти разговоры и негодовалъ на отца. Бабушка говорила мн, что важные господа составятъ счастье моей жизни, будутъ моими покровителями, дадутъ мсто, и вдругъ отецъ, по непонятой для меня прихоти, хочетъ для того поссориться съ бабушкою, чтобы я не здилъ къ своимъ будущимъ благодтелямъ. Откровенный во всемъ съ отцомъ, я боялся высказать эти мысли и молча дулся на него, готовясь вмст съ бабушкою разрушить планъ родителей. Но благодтельная судьба спасла меня безъ помощи родителей отъ грозившей опасности и сдлала лишними мои приготовленія къ борьб съ отцомъ; она завернула дло такъ круто, что всполошила весь нашъ семейный пружокъ и навсегда измнила жизнь двухъ его членовъ: бабушки и дяди.
ХIV
Бабушка на время удаляется со сцены
Была суббота. Это случилось въ начал моего четвертаго школьнаго года. Я возвращался изъ училища домой и дорогою раздумывалъ, куда поду я завтра съ бабушкою, не будетъ ли гд бала? Нетерпливо желалъ я увидть баловницу-старушку, которая почему-то не была у насъ въ теченіе прошедшей недли. «Не сердится ли она на насъ, не говорилъ ли ей отецъ чего-нибудь? — думалось мн:- я завтра непремнно все разузнаю». Съ такими мыслями пришелъ я домой.
Въ передней нашей квартиры встртила меня матушка: ея глаза были красны отъ слезъ; отецъ ходилъ большими шагами изъ угла въ уголъ по комнат, рубанки валялись на полу; на диван сидлъ дядя, положивъ голову на столъ и охвативъ ее руками.
— Что съ тобою, мамаша, — спросилъ я у матушки:- ты плакала?
— Ничего, мой другъ, такъ, скучно стало.
— Здорова ли бабушка?
— Слава Богу, здорова.
— Я пойду къ ней завтра?
— Нтъ, мой другъ, ты долго не увидишь бабушки, — сказала матушка и не могла доле пересилить себя, заплакала.
— Полно, Соня! — заботливо промолвилъ отецъ и подошелъ къ ней.
— Твоя бабушка въ тюрьм! Я, я виновникъ ея позора! — трагическимъ голосомъ закричалъ дядя.
Я остолбенлъ отъ удивленія. Тюрьма, крпость, цпи — все это смшивалось тогда въ моемъ ум въ одно страшное цлое.
— Бабушка въ крпости! разв бабушка кого-нибудь убила? — воскликнулъ я съ ужасомъ. — Разв бабушка, моя добрая бабушка, можетъ кого-нибудь убить?
Я заплакалъ.
— Не плачь, Саша! бабушка не преступница и не въ крпости; ее просто посадили въ домъ, гд содержатся люди, не заплатившіе своихъ долговъ! она очень много задолжала, — объяснилъ мн отецъ.